Закрыть

Поддержите Global Voices

Чтобы оставаться независимым, свободным и устойчивым, наше сообщество нуждается в помощи друзей и читателей, как вы.

Поддержать нас

Важность «отвыкания» от прошлого: интервью с экспертом по Балканам Китом Брауном

Prof. Keith Brown, Arizona State University. Photo used with his permission.

Профессор Кит Браун, Университет штата Аризона. Фотография использована с его разрешения.

Эта статья была изначально опубликована порталом Meta.mk, который также добавил в цитаты интервьюируемого ссылки на англоязычные ресурсы. Отредактированная версия представлена здесь в рамках соглашения по обмену контентом между Global Voices и Metamorphosis Foundation.

[Все ссылки — на английском языке, если не указано иное.]

Кит Браун — профессор Школы политики и глобалистики Университета штата Аризоны. Также он является директором организации Melikian Center, занимающейся исследованиями России, Евразии и Восточной Европы. Получив докторскую степень по антропологии в Чикагском университете, Браун в основном работает в области культуры, политики и идентичности, специализируясь на Балканах.

Жители Северной Македонии смогли познакомиться с частью его обширных исследований этнонационализма и роли национальной истории в регионе благодаря переводам книг Брауна «Прошлое под вопросом: современная Македония и неопределённость нации» (2003) и «Верные до смерти: доверие и террор в революционной Македонии» (2013).

В интервью порталу CriThink.mk [мак] Браун объясняет важность критического мышления при изучении истории.

CriThink: Насколько важно критическое мышление в изучении истории и антропологии?

Keith Brown (KB): Critical thinking is very important in both history and anthropology.  Skeptics and naysayers sometimes dismiss our methods as “soft” or trot out tired clichés like “history is written by the winners.” But evaluating and comparing sources, and weighing how cultural and social factors impact individual decisions, are essential components of both disciplines. In addition, and perhaps most importantly, historians and anthropologists recognize that meanings and horizons shift over time and across space.

This is especially important in the study of nationalism—a mode of political organization and identity formation that contributed to the break-up of multiconfessional empires in the 19th century, and which often seeks legitimacy by claiming ancient roots.  What makes it more complicated is that most nation-states place a high premium on communicating to their citizens a strong sense of shared history that distinguishes them from others. Often, it is easier for people to see the inconsistencies and distortions in their neighbors’ versions of the past, than to question or closely scrutinize the history that they think holds their own society together.

Critical thinking demands, as an early step, recognition of one’s own blinkers, prejudices and areas of ignorance. It also benefits from dialogue in which participants check their egos and agendas at the door, and measure success not by the points they score, but by the new ways of seeing they have helped generate for themselves or others.

Кит Браун (КБ): Критическое мышление крайне важно при изучении как истории, так и антропологии. Скептики иногда пренебрежительно относятся к нашим методам, «мягким», по их мнению, и снова и снова повторяют избитые клише вроде «историю пишут победители». Однако оценка и сравнение источников, а также анализ влияния культурных и социальных факторов на индивидуальные решения — важнейшие компоненты обеих дисциплин. Кроме того — и это, пожалуй, самое главное — историки и антропологи признают, что значения и горизонты смещаются во времени и в пространстве.

Это особенно важно при изучении национализма — способа политической организации и формирования идентичности, который способствовал распаду многоконфессиональных империй в XIX веке и который часто стремится к легитимности, заявляя о своих древних корнях. Ситуацию усложняет то, что большинство государств, относящихся к типу «государство-нация», уделяют особое внимание тому, чтобы донести до своих граждан глубокое чувство общей истории, которое отличает их от других. Зачастую людям проще увидеть несоответствия и искажения в рассказах соседей о прошлом, чем подвергать сомнению или внимательно изучать историю, которая, по их мнению, сплачивает их собственное общество.

В первую очередь критическое мышление требует признания собственной ограниченности, предрассудков и неизвестных нам областей знания. Оно также развивается благодаря диалогу, в ходе которого участники держат свои планы и эго под контролем и измеряют успех не набранными очками, а новыми способами видения, которые они помогли создать для самих себя или для других.

CriThink: Политическая элита многих балканских государств, похоже, настаивает на продвижении концепции «национальной истории», основанной на выборе «положительных» и исключении «отрицательных» фактов, чтобы создать или сохранить официальные нарративы, которые затем используются в государственных учебниках. За последние двести лет этот догматический подход часто использовался как оправдание угнетения «иных». Есть ли другой способ творить историю?

KB: History is an incredibly rich domain of study. In 2015, oral historian Svetlana Alexievich was awarded the Nobel Prize for Literature for her work chronicling citizens’ voices from the end of the Soviet Union. Organizations like EuroClio—to which many history teachers from the Balkans and Eastern Europe belong—promote the study of global history, and encourage members and students to explore social, cultural and economic history. Courageous and open-minded historians are often leading critics of the exceptionalism on which national history is founded—including in the United States, through efforts like the 1619 project.

I think that these kind of approaches have enormous potential to transform people’s understandings of the past, and prompt reflection on how the present will look from the future. I am particularly excited by the promise of microhistory, as pioneered by Carlo Ginzburg, which draws out the broader human significance from the close study of an event or community.

КБ: История — невероятно широкая область исследования. В 2015 году устная историкесса Светлана Алексиевич [рус] получила Нобелевскую премию по литературе за произведение, со страниц которого говорят советские граждане, жившие в годы распада СССР. Такие организации, как EuroClio, куда входят многие балканские и восточноевропейские преподаватели истории, выступают за изучение всемирной истории, а также поощряют своих членов и студентов к изучению социальной, культурной и экономической истории. Смелые и непредвзятые историки часто бывают ведущими критиками той исключительности, на которой основывается национальная история — в том числе и в США, благодаря мероприятиям вроде «Проекта 1619» [рус].

Я думаю, что у таких подходов огромный потенциал для трансформации понимания прошлого и размышления о том, как будет выглядеть настоящее с точки зрения будущего. Меня особенно радует возможность создания микроистории [рус], впервые предложенная Карло Гинзбургом [рус], которая подчеркнёт более широкое значение отдельного человека благодаря тщательному изучению того или иного события или сообщества.

Books by Keith Brown.

Англоязычные издания книг Кита Брауна «Верные до смерти: доверие и террор в революционной Македонии» (2013) и «Прошлое под вопросом: современная Македония и неопределённость нации» (2003).

CriThink: В своей книге «Верные до смерти: доверие и террор в революционной Македонии» вы поднимаете проблемы недостоверности или предвзятости в доступных исторических источниках, включая переписку британских консулов, сохранённую в формате микрофильмов греческим Музеем борьбы за Македонию [рус]; или хранящиеся в Государственном архиве Северной Македонии заявления на получение пенсии, поданные в новое македонское правительство пожилыми людьми, пережившими революции 1948-1956 гг. Как вы смогли извлечь полезную информацию из этих записей?

KB: I first read many of these sources while I was a graduate student in anthropology. Conscious that the Ilinden Uprising of 1903 had been interpreted differently by scholars for whom the correct context was Greek, Bulgarian, Serbian, Albanian, Yugoslav, Ottoman, Balkan or Macedonian history, I wanted to get as close to the period as I could, by engaging closely with sources that, in one way or another, stood outside these frames of reference.

I was struck, for example, by the fact that according to the records of the National Archive in Skopje, only a handful of scholars had sought access to the Ilinden dossier of biographies. My understanding was that these sources were discounted because, self-evidently, they were self-interested. The British, French, German and American diplomatic and consular records from Ottoman Macedonia, by contrast, are often treated as wholly dispassionate, objective and clinical accounts, as if their authors were scientifically trained medical professionals, diagnosing the ills of an empire on its death-bed. In writing “Loyal Unto Death,” I took an alternative, subversive approach toward these two sets of sources.  Whether or not individual pension-seekers amplified their own roles, or edited out those elements that might weaken their case for state recognition, their accounts drew from their own or their age-mates’ experiences and understandings.  No-one lied about the organizational structure of the revolutionary organization, the methods of recruitment, or the logistics of acquiring weapons or distributing information and supplies: what would be the self-interest in doing so? Thus they provide us, individually but even more so in aggregate, with a sense of the shared day-to-day experience of participation in a resistance and rebellion.

British consular accounts, often read as if magisterial, reflect their individual authors’ biographies, perspectives and access to sources: Alfred Biliotti was a naturalized British citizen born in Rhodes who had worked his way up from the position of dragoman and had close ties with Ottoman and Greek authorities, whereas James McGregor knew Bulgarian and expressed the view that the Organization commanded strong support. Their accounts diverge or clash. This is not to say that all sources or accounts are equally valid or suspect.  It is rather to argue that we need to get past our own cultural preconceptions, whether they tell us “peasants lie” or “diplomats are cynical careerists,” and remain alert to the ways they can surprise us.

КБ: Впервые я ознакомился со многими из этих источников, будучи аспирантом в области антропологии. Сознавая, что Илинденское восстание [рус] 1903 года по-разному интерпретировалось учёными, для которых правильным был контекст греческой, болгарской, сербской, албанской, югославской, османской, балканской или македонской истории, я хотел ознакомиться с этим периодом как можно подробнее, используя источники, находящиеся вне указанных рамок.

Например, меня поразил тот факт, что, согласно записям Государственного архива в Скопье, только горстка учёных пыталась получить доступ к биографиям исторических деятелей времён Илинденского восстания. Насколько я понял, эти источники признали недействительными, потому что, очевидно, кто-то был в этом заинтересован. Британские, французские, немецкие и американские дипломатические и консульские записи из Османской Македонии, напротив, часто считаются совершенно беспристрастными, объективными и клиническими отчётами, как если бы их авторы были научно подготовленными медицинскими специалистами, диагностирующими болезнь умирающей империи. Во время написания «Верных до смерти» я придерживался альтернативного, провокационного подхода к этим двум группам источников. Независимо от того, преувеличивали ли отдельные пенсионеры свою роль или умалчивали о тех моментах, которые могли бы подорвать их позицию относительно признания со стороны государства, их рассказ основывался на опыте и понимании как их самих, так и ровесников. Никто не лгал об организационной структуре революционного движения, методах вербовки, материально-технических аспектах приобретения оружия или распространения информации и снабжения: в чём здесь корыстный интерес? Таким образом, они дают нам, каждому отдельно, но также и в целом, ощущение общего житейского опыта участия в борьбе и восстании.

В британских консульских отчётах, часто считающихся авторитетными, отражены биографии их отдельных авторов, их точки зрения и степень доступа к источникам: Альфред Билиотти был натурализованным гражданином Британии, родившимся на Родосе, начавшим карьеру с позиции драгомана [переводчика для разговора с пленными восточного происхождения] и имевшим хорошие связи с османскими и греческими властями; в то время как Джеймс МакГрегор знал болгарский язык и считал, что Организация пользовалась серьёзной поддержкой. Их мнения расходятся или противоречат друг другу. Это не означает, что все источники или взгляды в равной степени надёжны или подозрительны. Это скорее говорит о том, что нам необходимо преодолеть культурные предрассудки в духе «все крестьяне лгут» или «дипломаты — циничные карьеристы», и быть готовыми к тому, как они смогут удивить нас.

Macedonian language editions of Keith Brown’s books “The past in question: Modern Macedonia and the Uncertainties of Nation” (2019) and “Loyal unto Death, Trust and Terror in Revolutionary Macedonia” (2014).

Македоноязычные издания книг Кита Брауна «Прошлое под вопросом: современная Македония и неопределённость нации» (2010) и «Верные до смерти: доверие и террор в революционной Македонии» (2014).

CriThink: Без полноценной машины времени трудно точно определить «национальное сознание» исторических личностей, учитывая несуществующие, цензурированные, сфабрикованные или противоречивые записи, их интерпретации, а также изменение некоторых использовавшихся в то время языков. Какие навыки критического мышления необходимо развивать во всём регионе, чтобы решать такие вопросы?

KB: In “The Past in Question,” I chose to use the language of the British consular sources rather than update or modify it, and to try to translate sources in Greek and Bulgarian into the English of that time, rather than of the early 21st century.  I thus used terms like “Bulgar,” “Arnaut,” “Mijak” and “Exarchist” seeking in this way to remind readers of the very different world of the late nineteenth century; when “Greece” referred to a territory roughly half the size of modern Greece; when only a small fraction of people who would call themselves “Bulgars” owed loyalty to the Ottoman-administered “Bulgaria” with its capital in Sofia; when the Sultan sought to restrict the use of the Albanian language, and the term “Macedonia;” and when the prospect of an alliance of convenience between the ambitious nation-states of Bulgaria, Serbia and Greece to carve up and nationalize Ottoman territory surely seemed absurd to most.

For me, critical thinking demands, paradoxically, that we try to unlearn what actually happened since the period we are trying to understand; or at least, allow it to strike us as surprising or at least non-inevitable. This then concentrates our attention on the factors that drive outcomes. It also liberates us from the illusion that figures in the past—like Ilinden-era figures Goce Delchev, Nikola Karev, Damjan Gruev or Boris Sarafov—imagined their own identity in terms of the nationalisms of their future.

КБ: В «Прошлом под вопросом» я решил использовать оригинальный язык британских консульских записей, а не современный или изменённый вариант, и перевести греческие и болгарские источники на английский того времени, а не начала XXI века. Вот я и употреблял термины «болгары», «арнауты», «миджаки» и «экзархисты» для того, чтобы напомнить читателям, что мир в конце XIX века сильно отличался от современного: в то время «Грецией» называлась территория, занимавшая только половину от сегодняшнего одноимённого государства; лишь горстка людей, называвших себя «болгарами», хранили верность находившейся под властью османов Болгарии со столицей Софией; султан пытался ограничить использование албанского языка и названия «Македония»; и перспектива создания выгодного союза амбициозных национальных государств — Болгарии, Сербии и Греции — с целью раздела и национализации османской территории, несомненно, показалась большинству абсурдной.

Для меня критическое мышление, как это ни парадоксально, означает попытку забыть, что же на самом деле произошло с того периода, который мы пытаемся изучить; или, по крайней мере, позволить этому показаться нам удивительным или хотя бы невероятным. Это концентрирует наше внимание на факторах, определяющих результаты. Мы также освобождаемся от иллюзий, что фигуры из прошлого — вроде исторических деятелей времён Илинденского восстания: Гоце Делчева [рус], Николы Карева [рус], Дамяна Груева [рус] или Бориса Сарафова [рус] — представляли собственную идентичность с точки зрения национализма своего будущего.

Кит Браун и историкесса Ирена Стефоска на презентации македоноязычного издания книги «Прошлое под вопросом: современная Македония и неопределённость нации» в декабре 2010 года. Фото Vančo Džambaski, лицензия CC BY-NC-SA.

CriThink: Однако похоже, что эти вопросы становятся крайне болезненными точками во время международных споров, от Гоце Делчева (Болгария-Северная Македония) до Николы Теслы (Сербия-Хорватия), Скандербега [рус] (Греция-Албания), Негоша [рус] (Черногория-Сербия) до Королевича Марко [рус] (Северная Македония-Сербия-Болгария). Есть ли способ их решения на более высоком, более объективном уровне, а не только между конфликтующими государствами и на основе их власти?

KB: Social scientists, including historians (and I’d include myself in this assessment) don’t always keep up to date with developments in other disciplines and fields.  This manifests itself in approaches rooted in the conventions of 19th century Newtonian sciences, with a focus on breaking down complex reality into experimental-size pieces, where we can test hypotheses in an “either/or” mode to determine cause and effect, the rules of energy transfer and transformation, and so on. Contemporary theoretical and experimental science, though, have moved far beyond this paradigm; into the world of quarks, bosons and quantum mechanics, where non-specialists can barely follow. Ask the average person where they stand on the wave-particle duality, and you’re probably in for a short conversation. It requires thinking in “both/and” terms that demands effort, and also a realignment of deeply held common-sense. But this lack of public understanding doesn’t prevent physicists from pursuing their work and generating new insight into the workings of the universe.

Balkan history has been shaped by the territorial ambitions and disputes of the last century, and so has become a zero-sum game; it also has quasi-religious aspects, insofar as current debates reveal an implicit concern with purity and pollution underlying accusations around loyalty and betrayal. Grievances and disputes escalate; and (to pursue the game metaphor) there is no mechanism, in this case, by which both sides would agree to invest a referee with the authority to call the game fairly; the stakes are seen as too high.

An alternative view would be that the dispute over Goce Delchev’s “true” identity, for example, is a classic case of the prisoner’s dilemma game; in which both sides fear that by surrendering their claim to ownership they will lose and the other side will win (Bragging rights? Prestige? The mantle of “true” nationhood?), but the consequence of their refusal to acknowledge ambiguity is that both sides are seen as intransigent or blinkered in the wider community of nations.

КБ: Социологи, а также историки (и я бы включил себя в эту же оценку) не всегда в курсе событий в других дисциплинах и сферах. Об этом свидетельствуют подходы, укоренившиеся в конвенциях ньютоновских наук XIX века, с акцентом на разбиение комплексной реальности на экспериментальные кусочки, где мы можем проверять гипотезы способом мышления «или/или» для определения причины и следствия, правил передачи и преобразования энергии и т.д. Современная теоретическая и экспериментальная наука, правда, вышла далеко за рамки этой парадигмы; в мир кварков, бозонов и квантовой механики, куда вряд ли смогут попасть неспециалисты. Спросите обычного человека о корпускулярно-волновом дуализме [рус], и, наверное, ваш разговор продлится недолго. Для этого нужно мыслить долгосрочно, что требует усилий, а также перестройки глубоко укоренившегося здравого смысла. Но это отсутствие общественного понимания не мешает физикам продолжать свою работу и создавать новые представления о функционировании Вселенной.

Балканская история формировалась под влиянием территориальных амбиций и споров прошлого века, и поэтому превратилась в антагонистическую игру [рус]; в ней также присутствуют квазирелигиозные аспекты, поскольку в ходе нынешних дебатов можно заметить неявное беспокойство по поводу идей чистоты и нечистоплотности, лежащих в основе обвинений в предательстве. Жалобы и споры обостряются; и (продолжая метафору игры) нет механизма, с помощью которого обе стороны согласились бы наделить судью правом называть игру справедливой; ставки слишком высоки.

В качестве альтернативы можно было бы высказать мнение, что спор по поводу «настоящей» идентичности Гоце Делчева, например, есть классический случай дилеммы заключённого [рус], в которой обе стороны опасаются, что, отказавшись от своих притязаний на власть, они проиграют, а другая сторона победит (Право гордиться? Престиж? Имидж «истинной» нации?), но следствием их отказа принять неопределённость является то, что обе стороны считаются упрямыми или зашоренными в более широком сообществе наций.

CriThink: Нужно ли создавать нечто вроде Международного научного трибунала для предотвращения эскалации, наподобие трибуналов для прекращения конфликтов, связанных с геноцидом и военными преступлениями (Руанда, бывшая Югославия)?

KB: I don’t see value in an external tribunal offering some authoritative closure: for me, that’s not how history (or science) work.  All findings are contingent and provisional: they are contributions to an ongoing exchange, the ultimate goal of which is not to set some conclusion in stone, but provide material that can open new horizons and perspectives.

КБ: Я не вижу смысла в том, чтобы какой-то внешний трибунал предлагал официальное завершение: для меня история (или вообще наука) так не работает. Все выводы носят условный и предварительный характер: это — вклад в текущий обмен мнениями, конечная цель которого заключается не в том, чтобы сделать какой-то окончательный и бесповоротный вывод, а в предоставлении материала, который сможет открыть новые горизонты и перспективы.

CriThink: На Балканах, вопреки присущей профессиональным журналистам роли промоутеров демократии, СМИ часто служат усилителями наиболее радикальных и поляризованных националистических взглядов на историю. Есть ли способ внедрить критическое мышление при изучении истории в сферу масс-медиа?

KB: My own fantasy solution is something like what a group of Macedonian youth leaders did in the second half of the 1980s with the Youth Film Forum (Mladinski filmski forum), and set up learning opportunities through engagement with film, literature and other prompts.  What would happen, for example, if Bulgarian and Macedonian historians and journalists watched “Rashomon” together? Or undertook a joint project (perhaps with Albanian colleagues) on the economic, psychological and social effects of gurbet/pečalba? Or conducted a close joint study of the United States 1619 project? I believe they would emerge with a shared vocabulary to address issues of contingency, ambiguity, trauma and structural violence that are shared across the Balkan region—and beyond.

КБ: Моё собственное фантастическое решение — создать нечто похожее на то, что группа молодых македонских активистов сделала во второй половине 1980-х годов вместе с Молодёжным кинофорумом [мак], предоставив возможности для обучения с помощью кинематографа, литературы и других материалов. Что было бы, например, если бы болгарские и македонские историки и журналисты вместе смотрели «Расёмон» [рус]? Или запустили совместный проект (возможно, с албанскими коллегами) об экономических, психологических и социальных последствиях ностальгии по родине/работы за границей? Или провели тщательное коллективное исследование американского «Проекта 1619»? Я считаю, что у них появится общая терминология для решения непредвиденных обстоятельств, проблем неопределённости, травм и структурного насилия, которые являются общими для всего Балканского региона — и за его пределами.

Начать обсуждение

Авторы, пожалуйста вход в систему »

Правила

  • Пожалуйста, относитесь к другим с уважением. Комментарии, содержащие ненависть, ругательства или оскорбления не будут опубликованы.

Еженедельная рассылка Global Voices по-русски

Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку, чтобы получать лучшие материалы Global Voices по-русски!



Подписку нужно будет подтвердить по почте; ваш адрес будет использоваться исключительно для писем о Global Voices в согласии с нашей миссией. Подробнее о нашей политике конфиденциальности вы можете прочитать здесь.



Рассылка ведётся посредством Mailchimp (политика конфиденциальности и условия использования).

Нет, спасибо