Закрыть

Поддержите Global Voices

Чтобы оставаться независимым, свободным и устойчивым, наше сообщество нуждается в помощи друзей и читателей, как вы.

Поддержать нас

«У нас странная судьба»: интервью с ливским поэтом Валтом Эрнштрейтом (часть I)

Ливский поэт и языковой активист Валт Эрнштрейт. Фото использовано с разрешения.

Сегодня в Латвии их насчитывается лишь около 250 человек, и многие живут далеко от побережья, носящего их имя.

Их язык принадлежит финно-угорской семье, также как финский и эстонский. Сотни лет тому назад на нём говорили почти по всей Латвии, однако по мере ассимиляции носителей с местным населением ливский язык начал медленно, но верно исчезать. К началу XX века на нем говорили лишь несколько сотен человек, в большинстве своем жители удаленных рыбацких деревень в Курземе — западной провинции Латвии.

Когда Латвия попала под контроль Москвы, эти прибрежные территории составили западную границу Советского Союза и в большинстве своем были заняты военными. Доступ к землям был ограничен, и ливы больше не могли рыбачить. Многие покинули родные земли.

Предполагается, что последним носителем ливского языка была Гризелда Кристинь, скончавшаяся в 2013 году в Канаде, где она жила после побега из Латвии в 1944 году. Однако после возвращения независимости Латвии в 1991 году язык начал постепенно восстанавливаться: люди ливского происхождения и просто энтузиасты ливской культуры начали учить и популяризировать язык.

Одним из таких стал ливский поэт и переводчик Валт Эрнштрейт [анг]. Сегодня он является директором Ливского института, основанного в 2018 году при Латвийском университете в Риге. Я расспросил Эрнштрейта о прошлом и настоящем ливского языка, а также о том, что он предпринимает, чтобы обеспечить его будущее. Интервью было отредактировано для стиля и лаконичности.

Уилл Мохуд: На ваш взгляд, в чем состоит значимость Ливского института?

Valts Ernštreits: I think we’ve done pretty well. We started in autumn 2018 with zero employees and zero money. Now we’re already running three projects – we are expecting to get one or two more this year – and there are already nine people on the staff.

The Livonian Institute is quite important: first of all for Latvia, because Livonians are a part of Latvia; that’s one area that is pretty under-researched […] This is the first serious attempt for Latvia to enter the Finno-Ugric world in terms of science, and it is also exploiting the fact that there are only a few countries in Europe who have indigenous people, and Latvia is one of them. Although it’s not usual in Latvia to think in these terms: that Latvia does have indigenous people. Somehow on very many occasions it seems for people kind of surprising, but it’s true.

Because the Livonians have quite a strange destiny: there are very very few Livonians, but they still exist. This is something that the world can benefit from – from the Livonian experience, and this is we as an institute can also offer, because by researching Livonians, by researching various aspects of it, we can kind of find a formula for resistance against the world, or a formula for survival. 

What I mean by resistance against the world is how to survive in very harsh conditions – because if we compare this to very many indigenous people, and not only indigenous people […] In the 19th century there were two and a half thousand Livonians, which is an extremely small number – that’s a village in Great Britain, I guess. Despite that, 200 years later Livonians still exist, and that’s even without speaking about two world wars, which destroyed the Livonian coast entirely, and the border area that erased the existence of the Livonian-speaking area in general. During all that, the Livonians have managed somehow to survive. So maybe that’s something we can offer to others: how to survive 200 years longer – if two and a half thousand people can do it, everyone can.

Валт Эрнштрейт: Я думаю, мы преуспели. Мы начали осенью 2018 года без денег и сотрудников. Сегодня мы ведем уже три проекта, к которым, как ожидаем, добавятся еще один-два в этом году, а количество сотрудников составляет уже девять человек.

Ливский институт значит немало, и в первую очередь для Латвии, ведь ливы проживают в этой стране; это одна из плохо исследованных областей […] Наш институт — первая попытка Латвии вступить в финно-угорский мир в рамках науки. Более того, это подчеркивает тот факт, что в Европе считанные страны могут похвастаться наличием коренных народов, и Латвия — одна из них. Стоит сказать, что здесь не принято думать в этом ключе — людей часто удивляет, что в Латвии проживают коренные народы, однако это так.

У ливов странная судьба: их очень и очень мало, однако они существуют. Ливский опыт может принести миру пользу, и это именно то, в чем помогает наш институт. Исследуя различные аспекты опыта ливов, мы можем найти формулу сопротивления миру, формулу выживания.

Под сопротивлением миру я подразумеваю выживание в тяжелейших для нации условиях; здесь можно провести аналогию со многими другими коренными народами, и не только коренными […] В XIX веке насчитывалось две с половиной тысячи ливов, и это уже очень мало — думаю, примерно как деревня в Великобритании. Несмотря на это, ливы всё еще существуют 200 лет спустя — и это не говоря о двух мировых войнах, полностью разрушивших Ливский берег, а также проживании в пограничной зоне, что по сути стерло территорию носителей языка. Несмотря на все эти невзгоды, ливы умудрились выжить. Так что мы можем рассказать другим, как прожить еще 200 лет. Если это получилось у нации двух с половиной тысяч, получится у каждого.

УМ: Значит, ливский станет примером другим европейским языкам?

VE: Yes, because if you can use this for Livonians, you can use it for very many cases. Because the Livonians are an extreme case for an endangered nation, because it’s really very small and it has very many problems that others don’t have, like for example lacking [a distinct] area – for many endangered languages, this is not a problem, because it’s a village language or the language of a certain region.

One project we've launched its to collect Livonian place names. So to be precise, because some people tend to get confused about it: not place names of Livonian origin, but place names in the Livonian language. 

ВЭ: Да, ведь если это сработало с ливами, этот опыт сработает и во многих других случаях. Ливов можно назвать экстремальным примером исчезающей нации, потому что ее представителей действительно очень мало, а специфичных проблем не счесть. Взять, например, отсутствие определенной территории, в то время как многие исчезающие языки с такой проблемой не сталкиваются — носители языка живут в одной деревне либо в определенном регионе.

Один из наших проектов — это сбор ливских топонимов. И здесь хотелось бы подчеркнуть, что мы собираем названия мест не ливского происхождения, а на ливском языке.

УМ: Позвольте уточнить, получается, что названия не ограничиваются Ливским берегом: они могут встречаться и здесь, в Риге, например? Вы почти себя не ограничиваете.

VE: Yes, if we can get them. The thing is that we are not particularly interested in how it sounds in Latvian; we are interested in what these places were called in Livonian. And we use various methods for doing that like using digital corpora, extracting them from, for example, folklore material like folk tales, then also metadata of various collections. There is a collection, for example, where someone has collected different various household items, but it’s written from which household they were collected and it’s written in Livonian. Then we take them. Another part of that is that we are not only collecting them, but also linking them to geospatial information, basically to get them attached to coordinates. As a result of that, there are two things that come up. Through the coordinates, we are linking these Livonian place names to other official Latvian databases. That enables, for example, us to pull up Livonian signs. So we offer official Livonian versions of Latvian place names. So if they want to, for example, put up a sign in Kolka [a village on the Livonian coast] with its Livonian name Kūolka, they aready have a source in accordance with Livonian language rules, standardised.

ВЭ: Да, если нам удается их заполучить. Проблема в том, что нам не особенно интересно, как то или иное название звучит на латышском; нам интересно, как места назывались на ливском. И мы задействуем различные методы, чтобы их собрать. Мы используем цифровые корпуса, также ищем названия в фольклоре и сказках, и метаданные из различных коллекций. Например, одна из таких коллекций включает различные названия домашней утвари, с указанием, в каком хозяйстве были эти слова зафиксированы, и всё это на ливском языке. Так мы собираем информацию. Далее мы соединяем названия с координатами, чтобы получить геопространственные сведения. В результате мы получаем два вида данных. С помощью координат мы соотносим названия на ливском языке с их официальными аналогами в латышских базах данных. Это позволяет нам создавать ливские указатели — мы предлагаем официальные версии латышских топонимов на ливском языке. Так что если жители деревни Колка [на Ливском берегу] захотят поставить знак с ливским названием «Kūolka», они могут обратиться к стандартизированному источнику названий, соблюдающему правила ливского языка.

УМ: Вы говорили, что ливский выделяется в европейском контексте, так как у носителей этого языка нету определенной территории. Согласитесь ли вы, что интернет чрезвычайно важен для таких языков?

VE: It’s a global tendency, it doesn’t only affect Livonian – because people move much more, but what is different is that people can stay virtually connected to their society, by reading [internet] portals, looking at videos in the language that they speak, etc. And for smaller languages and smaller communities, this is extremely important because this is kind of an artificial leg in a sense, because it does supplement something that you have lost. And for Livonians it really was, because the territory was lost in the ‘50s, and after that it was really difficult to get together, simply to have a conversation. Because you need two people, and that means two people have to meet. So now these technologies allow them to do that. But of course there are certain dangers, and they has been a subject of discussion.

For example, Sámi [language activists] are working on automated translation options, but they don’t create tools for translation into Sámi, but only from Sámi. For me, that's also something to think about. It would be very nice if you had tools to translate from one language to another, but then again by not getting good-quality translations into, for example, Livonian or into Sámi, you can suddenly over-populate the language with lots of data of poor quality, and you can actually influence this living organism with a kind of disease. And it ends up that by trying to save the language, you are killing it but by other means. Because people think that it’s OK, and then they start to use it because the majority use it.

ВЭ: Это глобальная тенденция, которая относится не только к ливскому языку: сегодня люди часто переезжают. Однако в отличии от прошлого у них есть возможность оставаться на связи со своим обществом — они могут читать порталы, смотреть видео на родном языке, и так далее. А для языков с небольшим количеством носителей это особенно важно; можно сказать, что это своего рода искусственная нога, заменяющая потерянную конечность. Для ливов это действительно так и было: территория пропала в 50-х, после чего стало очень сложно собраться вместе, даже просто поговорить. Ведь для беседы нужны двое, и этим двоим нужно как-то встретиться. Сегодня эту встречу могут обеспечить современные технологии. Однако есть и определенные опасности, которые не раз обсуждались.

Например, активисты саамского языка работают над вариантами автоматического перевода, но они создают инструменты только для перевода с саамского, но не на него. Как по мне, над этим следует задуматься. Создание авто-переводчика с одного языка на другой — идея прекрасная, однако если у нас не будет качественных переводов на ливский или самский, например, то легко заразить организм языка болезнью: в нем появится несчетное множество некачественных переводов. В результате может оказаться, что, стараясь защитить язык, мы только убиваем его — люди начинают принимать некачественно-переведенные слова за норму и вскоре начинают говорить на зараженном языке, равняясь на остальных.

Интервью опубликовано в двух частях. Продолжение читайте здесь.

Начать обсуждение

Авторы, пожалуйста вход в систему »

Правила

  • Пожалуйста, относитесь к другим с уважением. Комментарии, содержащие ненависть, ругательства или оскорбления не будут опубликованы.

Еженедельная рассылка Global Voices по-русски

Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку, чтобы получать лучшие материалы Global Voices по-русски!



Подписку нужно будет подтвердить по почте; ваш адрес будет использоваться исключительно для писем о Global Voices в согласии с нашей миссией. Подробнее о нашей политике конфиденциальности вы можете прочитать здесь.



Рассылка ведётся посредством Mailchimp (политика конфиденциальности и условия использования).

Нет, спасибо