Доктор Якоб Лесаж и участники проекта по сохранению языка кам. Фотография: Обида Амос, опубликовано с разрешения

Что, если один из самых эффективных способов спасти исчезающий язык — дать его носителям возможность самим фиксировать живую речь и создавать материалы на своём языке? Проект языка кам демонстрирует, чего можно добиться, если за такую работу берётся само местное сообщество.

Кам (также известный как ньингвом) — язык, на котором говорят в 29 деревнях района местного самоуправления Бали [анг] штата Тараба в Нигерии. По оценкам [анг], сегодня на кам говорят от 8 000 до 11 000 человек. Как и многие другие коренные языки северо-востока Нигерии, кам не привлекал внимания исследователей до 2016 года. Не было ни письменной литературы, ни словаря, ни стандартизированной орфографии, ни аудиовизуальных записей, которые можно было бы использовать для его изучения и сохранения.

Чтобы сберечь кам, доктор Якоб Лесаж, лингвист и преподаватель Института азиатских и африканских исследований Берлинского университета имени Гумбольдта, в 2016 году основал проект по документированию языка. На протяжении десяти лет Лесаж работал с представителями сообщества кам, используя подход, который он сам называет «децентрализованным». Вместо того чтобы выступить в роли стороннего эксперта, взяв на себя всю работу, он обучил команду из 14 представителей сообщества кам тому, как самостоятельно собирать и обрабатывать языковые материалы. К моменту завершения десятилетнего проекта в марте 2026 года команда подготовила справочные материалы по грамматике языка, цифровой словарь, 307 аудио- и видеозаписей, а также сайт, посвящённый языку.

В беседе с Абдулросшидом Фадипе из Global Voices, состоявшейся в WhatsApp, Лесаж рассказал об истории проекта по документированию языка.

Покойный Иса Саркин Сава, король народа кам (в белой одежде), вместе с почётными гостями, приглашёнными на празднование завершения проекта по документированию языка кам. Фотография: Обида Амос. Опубликовано с разрешения автора.

GV: Что в первую очередь побудило вас заняться изучением нигерийских языков? 

JL: Nigeria has a striking combination of enormous linguistic diversity, major gaps in documentation, and communities who want their languages studied and represented. About half of Nigeria’s 500-plus languages have never received serious scientific attention – the highest proportion of undocumented languages anywhere in Africa.

For a linguist, the work is urgent and exciting. Studying a single undocumented language properly can overturn what we thought we knew about language classification, history, and even linguistics more generally. Kam was exactly that kind of discovery — it belongs to the Niger-Congo family, but beyond that it doesn’t fit neatly into any known subgroup, raising questions of how it arrived where it is. And it has some unusual grammatical features that can shed light on broader linguistic debates.

Beyond the science, the work is meaningful to the speakers of the languages, who want their history recorded and their languages preserved. Nigeria is one of those rare places where linguistics is both scientifically important and genuinely meaningful for the people who speak the languages — people want to document their languages.

ЯЛ: Нигерия отличается удивительным сочетанием огромного языкового разнообразия, множества практически не изученных языков и сообществ, которые хотят, чтобы их языки изучали и рассказывали о них. Примерно половина из более чем 500 языков Нигерии [анг] никогда не становилась предметом серьёзных научных исследований — это самая высокая доля недокументированных языков в Африке.

Для лингвиста это и срочный, и чрезвычайно интересный труд. Тщательное изучение даже одного ранее не описанного языка может перевернуть наши представления о классификации языков, их истории и даже о лингвистике в целом. Кам оказался именно таким открытием: он относится к нигеро-конголезской языковой семье, но при этом не вписывается однозначно ни в одну из известных подгрупп, что заставляет задуматься о том, как этот язык вообще зазвучал в этой части Нигерии. Кроме того, у кам есть ряд необычных грамматических особенностей, которые могут пролить свет на более общие вопросы лингвистики.

Но дело не только в науке. Такая работа важна для носителей, которые хотят сохранить свою историю и язык. Нигерия — одно из тех редких мест, где лингвистические исследования одновременно представляют большой научный интерес и имеют непосредственное значение для людей, говорящих на этих языках. Сами носители хотят, чтобы их языки изучали и сохраняли.

GV: Насколько уязвим язык кам — грозит ли ему исчезновение уже сейчас?

JL: Kam is still actively spoken, so it’s not in crisis — but like many languages in the area, it’s under real pressure.

Language loss is never just about language. A language lives in the contexts where it’s used. When those contexts disappear, the language starts to slip too. Take farming: Most Kam people are traditionally farmers. They use their language when they work the land, process crops, and trade with neighbors. But if people leave for the city — drawn by a centralized economy or pushed by unpredictable weather that makes farming difficult — those contexts vanish. New ones take their place, and those new contexts run on different languages. Move to Jalingo, the state capital, and you’ll find yourself speaking more Hausa simply because that’s what daily life there demands. As lifestyles shift, so do languages. And with roads now linking Kam villages to larger economic centers, that kind of shift could happen fast.

So I’d describe Kam as locally stable but vulnerable. The crucial thing is that we’re documenting it while it's still in active, everyday use — and that's exactly what the past ten years have been about.

ЯЛ: Кам по-прежнему активно используется, поэтому о кризисе пока речи не идёт. Однако, как и многие языки этого региона, он находится под угрозой.

Утрата языка — это не только вопрос самого языка. Язык существует, пока им пользуются в повседневной жизни. Когда исчезают привычные сферы его использования, он тоже постепенно начинает сдавать позиции. Возьмём сельское хозяйство: большинство носителей кам традиционно занимается земледелием. Они говорят на своём языке, когда обрабатывают землю, перерабатывают урожай и торгуют с соседями. Но если люди уезжают в города — например, в поисках экономических возможностей или потому, что непредсказуемая погода мешает вести сельское хозяйство, — эти привычные ситуации исчезают. На смену им приходят новые, в них люди уже пользуются другими языками. Если переехать в Джалинго, столицу штата, вы обнаружите, что чаще говорите на хауса просто потому, что именно этого требует повседневная жизнь. По мере изменения образа жизни меняются и языки. А теперь, когда дороги связывают деревни, где говорят на кам, с более крупными экономическими центрами, такие изменения могут происходить очень быстро.

Поэтому я бы назвал кам стабильным на местном уровне, но уязвимым. Самое главное — успеть всё изучить и зафиксировать, пока он всё ещё активно используется в повседневной жизни. Именно этому и были посвящены последние десять лет.

GV: Как вы решаете этические вопросы, связанные с документированием языка сообщества, к которому сами не принадлежите? Какую роль носители языка играли в определении того, что и как следует сохранять?

JL: For me, it’s important that the community isn’t just involved, but that they’re in charge of what gets documented and how. Over time, I’ve moved toward what I call a decentralized fieldwork model: The researcher isn’t the sole expert or decision-maker. Skills, equipment, and authority are shared between community collaborators. The linguist plays a supporting role.

In practice, that meant Kam team members were central at every stage — recording, transcription, translation, and crucially, deciding what was worth preserving in the first place: Oral histories, local knowledge, culturally important stories. The documentation reflects what the community team considered valuable.

I should be honest, though: Academic structures don’t always make this easy. There’s still strong pressure toward short-term outputs and purely theoretical results. Much of linguistics prioritizes research questions over anything directly valuable to language communities. But the field is shifting, and more projects are trying to build models where high-quality research and community priorities don’t have to pull in opposite directions.

My goal is to design workflows where communities have real ownership and where the work still holds local value long after the project ends. And I’d argue that our theoretical work also stands to gain enormously from deeper partnerships with the people whose languages they study. Everyone benefits when the relationship is built right.

ЯЛ: Для меня важно, чтобы сообщество не просто участвовало в работе, а само определяло, что именно следует записывать и сохранять, и каким образом. Со временем я пришёл к тому, что называю децентрализованной моделью полевой работы: исследователь перестаёт быть единственным экспертом и центром принятия единоличных решений. Знания, оборудование и полномочия распределяются между участниками проекта из местного сообщества. Лингвист выполняет вспомогательную функцию.

Участники команды кам играли ключевую роль на каждом этапе — от записи, транскрипции и перевода до, что особенно важно, понимания, что стоит сохранять: устные истории, местные знания, культурно значимые рассказы. В результате собранные материалы отражают то, что сама команда из сообщества считает ценным.

Однако должен признать, что академическая система не всегда способствует такому подходу. По-прежнему существует сильное давление в пользу краткосрочных результатов и сугубо теоретических исследований. В лингвистике приоритет часто отдаётся исследовательским вопросам, а не тому, что непосредственно ценно для языковых сообществ. Но ситуация меняется, и всё больше проектов пытаются создавать такие модели работы, при которых качественные научные исследования и приоритеты сообщества не противоречат друг другу.

Моя цель — выстраивать работу так, чтобы сообщества действительно контролировали её ход и результаты, а созданные материалы оставались полезны местным жителям ещё долго после завершения проекта. Я считаю, что и наша теоретическая работа может сильно выиграть от более тесного сотрудничества с людьми, чьи языки мы изучаем. Если такие отношения выстроены правильно, выигрывают все.

Празднование завершения проекта по изучению и сохранению языка кам. Танец «Нсуронг» (Ǹsúróng). Фотография: Обида Амос и преподобный Сол Самуэль. Опубликовано с разрешения авторов

Представитель сообщества кам Бабангида Ауду, который координировал работу по сбору и обработке языковых материалов, рассказал, как начинался проект:

When the white man [Lesage] came to Sarkin Dawa in 2016, he started going to elders in the community, one of whom was my father. So he asked my father if he had an educated child who he could work with and that was how I was contacted by my father to come back home because then I was in Abuja. By the time I came back we had meetings with the white man where I helped him in transcription and translation. I joined the project because I wanted my language to move forward. Later on I was made to serve as the language documentation coordinator. We later went on to recruit others and created six teams of two individuals per team making a total of 12 people.

Когда белый человек [Лесаж] приехал в Саркин-Даву в 2016 году, он обратился к старейшинам общины, одним из которых был мой отец. Он спросил отца, есть ли у него образованный ребёнок, с которым он мог бы работать. Тогда я находился в Абудже, отец связался со мной и попросил вернуться домой. Когда я вернулся, мы начали встречаться с белым человеком, и я помогал ему с расшифровкой и переводом записей. Я хотел, чтобы мой язык развивался, поэтому присоединился к проекту. Позже меня назначили координатором по документированию языка. Затем мы стали набирать других участников и создали шесть команд по два человека, то есть всего 12 человек.

Он добавил:

We communicated in English. It took a while to get used to the way he speaks. We had to demonstrate sometimes for him to understand better. He was always ready to learn. If he does not understand anything, he always asks for a better explanation.

Мы общались на английском. Поначалу мне было непросто привыкнуть к тому, как он говорит. Иногда нам приходилось что-то показывать, чтобы он лучше понимал. Он всегда был готов учиться. Если чего-то не понимал, то всегда просил объяснить подробнее.

Другой участник команды Гарба Рахаб Прешес считает, что благодаря проекту и совместной работе с членами сообщества удалось сохранить язык для будущих поколений.

The project crew were trained to use cameras for videos and audio recordings, while I was trained on how to transcribe and translate the meaning to English. On a typical day of documentation, we go to Kam villages and interview native speakers on different topics. The recorded videos will be sent to Yakub [Lesage] who will check it and we will transcribe and translate it.

Участников проекта научили пользоваться камерами для видеосъёмки и аудиозаписи, а меня — расшифровывать записи и переводить их на английский язык. Обычно мы приезжали в деревни, где говорят на кам, и беседовали с носителями языка на самые разные темы. Записанные видео отправляли Якобу [Лесажу] на проверку, после чего мы их расшифровывали и переводили.

GV: С какими трудностями вы столкнулись во время реализации проекта и как их преодолевали?

JL: The biggest was COVID-19. I had planned to travel to Nigeria — and suddenly that was impossible.

It forced a useful reflection for the whole field of descriptive linguistics. We rely heavily on outside researchers physically traveling to communities. The pandemic exposed how fragile that model is. It also confirmed something I’d been moving toward anyway: If community members have the skills and equipment to document their own language, the work doesn’t stop when a foreign researcher can’t get on a plane.

So we pivoted to remote training. Working with Elisha Yunana — someone from a nearby community with hands-on documentation experience — we ran a two-week training for an initial Kam team of around ten people, teaching them to use the recording equipment themselves. Getting that equipment there was its own puzzle: My university had no system for purchasing it locally in Nigeria, so I bought it in Germany and relied on friends who happened to be traveling to waybill it to the Kam community.

File-sharing was another headache. Audio and video files are large, and internet connections in the villages were unreliable. We solved it by routing uploads through people based in Jalingo, where connectivity was more stable.

Transcription posed a different kind of challenge: Kam has no writing system. The approach that worked best was trusting speaker intuitions — starting from how people naturally represented sounds and working through readability problems as they came up, rather than imposing a system from the outside.

The team rose to every one of these challenges and what we accomplished together is something I’m really proud of!

ЯЛ: Главной трудностью стал COVID-19. Я планировал поехать в Нигерию, но внезапно это стало невозможным.

Это заставило всю нашу область — дескриптивную лингвистику — по-новому взглянуть на привычные методы работы. Мы слишком зависим от того, могут ли исследователи извне лично приехать в местное сообщество. Пандемия показала, насколько уязвима такая модель. Одновременно она подтвердила то, к чему я и так постепенно приходил: если у самих представителей сообщества есть необходимые навыки и оборудование для работы со своим языком, проект не остановится только потому, что иностранный исследователь не может сесть в самолёт.

Поэтому мы перешли на дистанционное обучение. Вместе с Элишей Юнаной — представителем соседнего сообщества с практическим опытом документирования языков, — мы провели двухнедельное обучение для первой команды кам из десяти человек, и научили их самостоятельно пользоваться записывающим оборудованием. С доставкой оборудования в Нигерию тоже возникли сложности: мой университет не мог приобрести его непосредственно там, поэтому я купил оборудование в Германии и попросил друзей, которые как раз ехали туда, взять его с собой и передать сообществу кам.

Обмен файлами тоже оказался головной болью. Аудио- и видеофайлы занимают много места, а интернет-соединение в деревнях нестабильно. В итоге мы стали передавать файлы через людей, живущих в Джалинго, где связь была надёжнее.

С расшифровкой возникла проблема другого рода: у языка кам нет письменности. Лучше всего сработал подход, при котором мы опирались на интуицию самих носителей языка: начинали с того, как они естественным образом передавали звуки, а затем по мере возникновения проблем с читаемостью дорабатывали систему, вместо того, чтобы навязывать её извне.

Команда справилась со всеми трудностями, и я очень горжусь тем, чего нам удалось добиться вместе!

GV: Если этот язык исчезнет завтра, что, по-вашему, потеряет мир?

JL: The Kam world would lose a lot: Jokes, stories, how people express their relationships to one another, a way to keep things secret from people who don’t speak the language.

For the rest of the world, it would mean losing a window on human culture and language that we haven't fully been able to open yet.

ЯЛ: Мир сообщества кам потерял бы многое: шутки, истории, способы выражать отношения между людьми, возможность говорить о чём-то так, чтобы тебя не поняли те, кто не знает языка.

Для остального мира это означало бы утрату окна в человеческую культуру и язык — окна, которое мы пока даже не успели распахнуть полностью.

Лесаж убеждён, что право распоряжаться языковым наследием принадлежит сообществу кам. Он также отметил, что созданные в рамках проекта материалы уже доступны всем и будут оставаться общедоступными в будущем.