[Все ссылки в тексте — на английском языке, если не указано иное.]

С чего бы начать? Именно эта мысль могла прийти в голову Джамиру Назиру из Тринидада, когда он решил написать рассказ «Змей в роще». Свою работу автор представил на престижный конкурс короткого рассказа Содружества в 2026 году. Произведение победило в Карибском регионе и благодаря этому вошло в число претендентов на главный приз. Но есть одно но — разгорелись споры о том, писал ли его Назир вообще.

В понедельник, 11 мая, я получила извещение о том, что Джамир Назир возглавил рейтинг номинантов из стран Карибского бассейна, с пометкой, что новость нельзя публиковать до среды. Ровно через неделю мне пришло электронное письмо от одного североамериканского коллеги, который сообщил, что в социальной сети Bluesky распространились обвинения в том, что рассказ был создан искусственным интеллектом (ИИ):

In a Turing Test of sorts, it looks like a 100% AI generated story just won the Commonwealth Prize for the Caribbean region “for its lyrical precision and haunting atmosphere, the story stood out for the confidence and restraint of its voice.”

Published in Granta: granta.com/the-serpent-…

[image or embed]

— Ethan Mollick (@emollick.bsky.social) 18 May 2026 at 13:50

Похоже, мы стали свидетелями своего рода теста Тьюринга: рассказ, на 100 % сгенерированный ИИ, только что победил в Карибском регионе Премии Содружества — «благодаря лирической точности и завораживающей атмосфере он выделялся уверенной и сдержанной авторской интонацией».

Опубликовано в Granta

Версия Моллика быстро привлекла внимание. Как-никак, он — профессор Пенсильванского университета, специализирующийся на предпринимательстве, инновациях и искусственном интеллекте. Однако о ней не сообщило ни одно крупное авторитетное СМИ, хотя я видела, что тему начали обсуждать на Reddit [анг] и в социальной сети X:

Well, this is a first: a ChatGPT-generated story won a prestigious literary prize (The Commonwealth Prize).

“Not X, not Y, but Z” sentences everywhere, the “hums” trope, and plenty of other obvious markers of AI writing.

A major milestone for AI, at any rate…@GrantaMag https://t.co/BWGBpRasNz pic.twitter.com/U6jWejprFv

— Nabeel S. Qureshi (@nabeelqu) May 18, 2026

Ну вот, такого ещё не было: сгенерированный ChatGPT рассказ получил престижную литературную премию — Премию Содружества наций.

Повсюду конструкции типа «не X, не Y, а Z», пресловутый «гул» в описаниях и множество других очевидных признаков использования ИИ.

Важная веха, во всяком случае для ИИ…

После пары звонков проверенным источникам, мне стало ясно, что обвинения действительно могут быть обоснованными. Ни Фонд Содружества, ни журнал Granta, в котором публикуются произведения-победители, ещё не сделали официальных заявлений, так что я решила подождать. История была интересной, но, если она получит продолжение, мне хотелось бы рассказать о ней так, чтобы не просто множить информационный шум.

Огрехи синтаксиса

Меня на данном этапе беспокоило, что все обвинения, казалось, базировались на претензиях к синтаксису. Люди пришли к выводу, что длинные тире в сочетании с манерой описания в духе «не это, а то» означали, что текст частично или полностью сгенерирован ИИ. Особенно часто к таким конструкциям прибегает ChatGPT, но такая манера письма существовала задолго до появления больших языковых моделей (LLMs).

Как нельзя кстати вышел эпизод подкаста This Week in Tech, в котором футуристка и автор Эми Уэбб признала, что она и думает, и говорит незавершёнными предложениями: «Я сама как одно бесконечное предложение […] это моя естественная манера говорить и писать. А все боты подсели на Миранду, и теперь […] мне приходится объяснять людям, что, нет, просто я так пишу».

Это навело меня на мысль о том, как разговаривают жители стран Карибского бассейна: их мысль может долго петлять по извилистым тропинкам, прежде чем наконец добраться до сути. Я придерживаюсь мнения, что ИИ в определённой степени запятнал репутацию тире, поэтому прослушивание подкаста заставило меня свериться со своей настольной книгой «Elements of Style» У. Странка и Э. Уайта. Авторы говорят, что тире — неважно, длинное или короткое — следует использовать «только когда более распространённый знак препинания кажется неподходящим». Иными словами, не увлекайтесь тире.

В рассказе из 3385 слов Назир использовал тире примерно двадцать восемь раз. Слишком много? И если много, то это просто стилистический перебор или надёжный признак использования ИИ? Где проходит граница и кому её проводить?

Я созвонилась по WhatsApp с доцентом кафедры биоэтики и гуманитарных наук в Медицинском филиале Техасского университета Харрелом де Матасом [анг] и спросила его об этом. На его взгляд, поскольку программы, обнаруживающие применение ИИ, могут ошибаться, нужны более точные параметры распознавания.

«Какой объём материала, созданного большой языковой моделью, можно использовать, прежде чем это станет недобросовестной практикой? — интересуется де Матас. — Если вы используете её для проверки орфографии или исправления грамматических ошибок, то это всего лишь техническая работа с текстом. Если только для составления плана или поиска информации… думаю, это допустимые способы использования, хотя о них следует сообщать. Но когда вы обращаетесь к системе за идеями, то уже отдаёте ей определённую власть над творческим процессом».

Харрел де Матас назвал происходящее «переломным моментом для творчества».

Использование ИИ для обнаружения ИИ

К девятнадцатому мая британская Guardian опубликовала статью об этих спорах. Газета процитировала Сигрид Раусинг из журнала Granta: «Может случиться, что жюри присудило награду за плагиат с использованием ИИ. Мы ещё не знаем, и, возможно, не узнаем никогда».

В Granta заявили, что проверили работу Назира с помощью искусственного интеллекта Claude, чтобы определить, сгенерирована ли она с помощью ИИ. По меткому выражению исполнителя из Тринидада под псевдонимом The Mighty Spoiler, это классический случай «сам себя проверил». Чат-бот пришёл к выводу, что рассказ «почти наверняка был создан человеком не без посторонней помощи».

Писатель из Тринидада и Тобаго Кевин Джаред Хосейн, получивший региональную премию в 2015 году, был в ярости [на момент публикации материала контент недоступен], что в Фонде Содружества продолжают поддерживать Назира, настаивающего, что «Змея в роще» он написал сам. Возмутило Хосейна также и то, что «Змей» — наряду с другими конкурсными работами 2026 года, также вызвавшими подозрения в использовании ИИ, — до сих пор остаётся на сайте Granta.

Допущение Раусинг, будто «есть определённая ирония в том, что кроме человеческой интуиции самое эффективное средство для распознания использования  ИИ — сам ИИ», — слабое утешение. Хосейн возразил [на момент публикации материала контент недоступен]: «У вас есть собственные глаза. Судить вам. Начнём с того, что портретная фотография Джамира обработана ИИ. Он сам это признал. Если он готов обманывать Фонд Содружества даже в таком, почему он на этом должен остановиться?».

Хосейн — один из членов жюри Бруклинского фестиваля карибской литературы 2026 года, организаторы которого только что опубликовали политику в области использования ИИ на конкурсе коротких рассказов. Условиями запрещено использование «основанных на LLM инструментов для производства, редактирования, проверки, обобщения или иной помощи в подготовке своих работ». Некоторые карибские писатели приветствовали такую позицию, однако она кажется несколько идеалистичной, учитывая, что сегодня невозможно даже что-нибудь погуглить, не увидев вверху страницы стандартный обзор, сгенерированный ИИ.

Де Матас напоминает: когда в ноябре 2022 года в нашу жизнь ворвался ChatGPT, заговорили о смерти университетских программ по английскому языку и литературе. «Тогда все боялись, что мы перестанем думать, — вспоминает он. — А теперь, похоже, разговор сводится уже к другому: “Мы больше не способны творить”».

Заслуженную порцию критики получили и члены конкурсного жюри. В статье ежемесячного американского журнала WIRED говорится, что заседавшую в жюри ямайскую писательницу Шарму Тейлор «обвинили в использовании ИИ для написания аннотации к «Змею в роще», сопровождавшей объявление о победе рассказа в Карибском регионе». В статье добавляют, что при оценке рассказа Назира эксперты в области ИИ, первыми забившие тревогу, воспользовались сервисом Pangram. Вердикт Pangram: «составлено с помощью ИИ».

В одном из обсуждений в WhatsApp участница сообщества Global Voices Тори Эгерман попыталась осмыслить этот парадокс: «ИИ, который обучали на хороших текстах, написанных людьми, причём чаще всего без согласия авторов, теперь может определять, сгенерирована ли работа ИИ или нет […] Я вижу, как множество авторов обвиняют в использовании ИИ именно потому, что ИИ обучали на их работах. Кто-нибудь, объясните мне, как это вообще должно работать».

Между Сциллой и Харибдой

Фонд Содружества и журнал Granta критиковали за слишком спокойную реакцию на происходящее, но, серьёзно, что ещё они могли сделать? «Мы строим догадки, чтобы не молчать, — объясняет де Матас.  — Думаю, что из-за некоторых „очевидных маркеров” отдельные части текста выглядят так, словно их сгенерировал ИИ. Но доказать такое очень сложно».

Де Матасу интересно, как можно использовать эту ситуацию для разработки инструментов, которые смогут абсолютно точно установить, что именно, по мнению многих людей, они видят. Он предполагает, что этой цели можно достичь, если отслеживать тенденции — в представлении наборов данных, в стилографии: «Чтобы формализовать особенности авторского стиля, потребуется огромная работа. Это возможно, но нужны стимулы для создания соответствующих защитных механизмов». Де Матас продолжает, что поскольку ChatGPT — это модель машинного обучения, он обучается на доступных данных и постоянно совершенствуется, при этом никогда существенно не меняет структуру. «Можно задать ему сто разных вопросов, и в 99 случаях он ответит примерно одинаково. ChatGPT не меняет стиль, он меняет информацию», — добавляет он.

На фоне стремительно набирающей обороты гонки в сфере ИИ такой инструмент кажется жизненно необходимым, особенно учитывая, что развитие технологий побуждает нас использовать ИИ всё больше. «Нам кажется, что выбор за нами, но это не так. Сейчас всё переходит под управление ИИ: создание иллюстраций, смартфоны, операционные системы и так далее. Мы делаем всё меньше и меньше», — сетует де Матас.

Восстание ботов?

На днях подруга поделилась беседой со школьницей из Тринидада и Тобаго. Та рассказала, что все внутришкольные аттестации (SBAs) [pdf, 1 520 КБ], которые они с одноклассниками проходят, проверяются детектором ИИ, и есть определённый порог обнаружения использования ИИ, который запрещено превышать. Справедливо, но есть нюанс: если сдаётся работа, выполненная на «отлично», детектор признаёт её скомпилированной ИИ. В итоге девушка вынуждена намеренно допускать ошибки, а затем терять из-за них баллы.

В публикации в LinkedIn Назир избрал сходную стратегию защиты и высказывает сомнения в точности детекторов ИИ вроде Pangram: «Это факт, что при оценке очень хорошо написанной человеком прозы детекторы ИИ совершенно ненадёжны. Нельзя позволять алгоритмам решать, что человек якобы не способен создавать литературу высокого уровня».

Так что же такое по-настоящему великое произведение? В поисках ответа я снова обратилась к «Федру» Платона, где среди прочего говорится о силе истины, способной обращаться к универсальному человеческому опыту.

В диалоге Сократ, который ценит живую речь выше письменного слова, заявляет: « [Это] твоё открытие вселит забывчивость в души учеников, потому что они перестанут упражнять память: они будут доверять внешним рукописным символам, а не вспоминать сами […] ты даёшь своим ученикам не истину, а лишь её подобие; они будут казаться мудрыми, не будучи мудрыми на самом деле». Платон явно обладал даром предвидения: с таким же успехом он мог говорить об искусственном интеллекте.

Чем больше человеческих текстов получает ИИ для обучения, тем совершеннее он становится — и уже стал. Но по этой причине всё трудней различить, где работа человека, а где — нет. В разгар всей этой шумихи друг-педагог поставил передо мной теоретический вопрос: «Если доказано, что хорошая история сгенерирована ИИ, становится ли она от этого хуже?» По моему личному мнению, да, становится, так как ей не хватает подлинности человеческого опыта, а именно в нём заключены сила и правдивость любой истории.

Это напоминает мне байку о якобы состоявшейся дуэли между прославленным актёром шекспировского театра Ричардом Бёртоном и американским католическим священником Фултоном Шином. В (предположительно сгенерированной ИИ) истории их попросили прочесть 23-й псалом, чтобы посмотреть, кто сможет вызвать у зрителей больший эмоциональный отклик. После чтения Бёртона зал аплодировал стоя; после чтения Шина воцарилась задумчивая тишина. Судья заключил: Бёртон знал псалом, а Шин знал Пастыря.

Теперь Харрел де Матас и его коллеги всё чаще сталкиваются с вероятностью, что ИИ меняет то, как люди используют свой творческий потенциал. «То, как мы устанавливаем связи, создаём нечто оригинальное, черпаем вдохновение, — всё то, что мы считали само собой разумеющимся просто потому, что мы люди». Высказался даже папа Лев XIV. В своём первом окружном послании он утверждает, что человек развивается благодаря своим ограничениям, а не вопреки им. ИИ, напротив, делает всё мгновенным и лёгким. Борьбы нет, а, как может подтвердить любой писатель, без борьбы не бывает творчества.

«Думаю, мы теряем себя, свою способность быть честными друг с другом и с самими собой, — подчеркнул де Матас. — И это понятие настолько расплывчатое, что мы не можем его измерить. Честность невозможно закодировать».

Негативная реакция литераторов

Признанные писатели не разделяют высокой оценки рассказа Назира. Несмотря на то, что Фонд Содружества оценил его «лирическую точность» и «уверенность и твёрдость голоса», по мнению Хосейна, «за странностью, которую рассказ пытается выдать за признак „великой“ литературы, не чувствуется авторского замысла. Ни одна метафора или сравнение не работает ни на персонажей, ни на повествование. Чем внимательнее вчитываешься, тем заметнее, насколько обильно здесь используются (ни на чём не основанные) афоризмы. И мне всегда кажется, что истории, созданные ИИ, какие‑то воздушные или скользящие: словно они никак не могут зацепиться за какой‑то конкретный момент и удержать эмоцию или напряжение, а лишь намекают на них».

Ямайский лауреат Букеровской премии Марлон Джеймс просто насмехается: «Забудьте на секунду об ИИ. На международном конкурсе победил рассказ, в котором есть строчка: „Девочка улыбалась, как рассвет над раковиной“». Подобные комментарии указывают на двустороннюю проблему. Первое: были ли Назир и ещё двое обвинённых в использовании ИИ авторов честны, когда заверили Фонд, что писали свои работы сами. Второе: есть ли у этих работ литературные достоинства.

В ответ на первый пункт обвинений Фонд Содружества девятнадцатого мая защитил свою «незыблемую» процедуру судейства: «Пока не появится достаточно надёжный инструмент или метод, способный выявлять использование ИИ и при этом учитывать сложности, связанные с анализом ранее не публиковавшейся художественной прозы, Фонд и организаторы конкурса короткого рассказа Содружества вынуждены исходить из принципа доверия».

Однако по мере усиления критики генеральный директор Фонда Разми Фарук сочла важным напомнить об «обязанности проявлять заботу» по отношению к людям, которых затронула эта ситуация. Фарук назвала ИИ «главной проблемой, с которой сталкивается большая часть творческого сообщества по всему миру» и отметила: «Мы приветствуем конструктивное обсуждение этой сложной и неоднозначной темы, однако нас глубоко беспокоит тон, который приобрела значительная часть дискуссии. В центре этой истории — реальные люди: начинающие писатели, преданные своему делу члены жюри и команда, искренне увлечённая своей работой».

Далее Разми Фарук отметила, что Фонд с разочарованием воспринял сомнения не только в работах нынешних, но и предыдущих победителей конкурса. «Важно понимать, насколько болезненной стала недавняя дискуссия вокруг конкурса для всех, кто в ней оказался задействован или кого она затронула, — добавила она. — Мы поддерживаем наших победителей, авторов из шорт-листа, членов жюри, участников прошлых лет и всё наше сообщество».

По крайней мере, для меня позиция Фонда относительно литературного качества произведений ясна: писатели, читатели, критики, специалисты по ИИ и комментаторы соцсетей могут придерживаться самых разных мнений, но последнее слово в вопросе о том, достойна та или иная работа награды, остаётся за теми, кому доверено её оценивать.

Для де Матаса главное именно это: «Как инструменты ИИ, так и принципы их работы во многом остаются напрозрачными. Нынешняя ситуация должна стать поводом задуматься и для организаторов конкурса: ведь критерии их решений тоже не вполне ясны. Вопрос не только в качестве самих произведений, но и в правилах, по которым эти работы оцениваются».

Можно ли отличить?

Было понятно, что рано или поздно ИИ станет неотъемлемой частью нашей жизни: технологии уже давно развивались в этом направлении. Но мы надеялись, что ИИ, как робот-горничная Рози в сериале «Джетсоны», будет выполнять за нас рутинные задачи, а людям оставит творчество. Вместо этого Сэм Альтман из компании Open AI хвастается «новой моделью, которая хороша в литературном творчестве» и  «так точно передаёт дух метапрозы».

ИИ-модели развиваются с умопомрачительной скоростью, несмотря на негативное воздействие на людей и на всю планету, а регулирование, законодательство и инструменты для распознавания ИИ за ними не поспевают. На платформе для авторов Substack учёный и писатель Джеймс О’Салливан предположил, что в таких случаях, как этот, очень бы пригодилась стилометрия [pdf, 296 КБ] — «метод компьютерного анализа гуманитарных текстов, позволяющий измерять особенности литературного стиля, то есть как написан текст, и, собственно, кем он написан». Писатель предложил следующее: «Сосчитайте самые часто употребляемые слова в массиве данных (обычно это служебные слова вроде определённого артикля, «и», предлога, указывающего на принадлежность, «я», «был(а)»). Затем сопоставьте частоту их употребления с корпусом в целом, и получившийся профиль окажется довольно надёжным способом определить авторство».

В другом посте О’Салливан согласился, что в «Змее в роще» действительно есть пара красных флагов: «Конструкция, в которой отрицание служит подводкой к последующему откровению, — один из наиболее устойчивых риторических приёмов современных языковых моделей, если от них требуют создать текст в литературном стиле». Также он упомянул различные афоризмы с «интонацией глубокомысленных изречений, но малой долей смысла», «умышленно странные сочетания глаголов и существительных» и «склонность подменять события притчами».

«Но, возможно, — продолжает О’Салливан, — Назир действительно написал „Змея“. В конце концов, это далеко не первое шаблонное произведение, удостовенное литературной награды (могу честно сказать, что вижу, как однажды Букеровскую премию получит ChatGPT)». Возвращаясь к публикации, с которой и началась вся история с ИИ-текстом, О’Салливан отмечает: «Показательна сама постановка вопроса. Назвав происходящее тестом Тьюринга, Итан Моллик фактически признал главную проблему, с которой сталкиваются читатели (и издатели) в век LLM: чтобы точно определить, написана ли проза человеком, одного чтения уже недостаточно. Было бы достаточно — тесты были бы не нужны».

Затем он сформулировал самую суть проблемы: «Последствия этого скандала выходят далеко за рамки истории одного Назира. Если „детекторов“ ИИ и обвинений в Bluesky окажется достаточно, чтобы публично объявить автора обманщиком, пострадают писатели, чей стиль по тем или иным причинам похож на текст генеративного ИИ, хотя сами они ИИ не использовали».

По моему редакторскому опыту, это касается, например, писателей, для которых английский язык не родной, академических текстов и цветистой прозы с чрезмерным количеством вездесущих длинных тире. А можно ли отнести сюда «необычный творческий процесс» Джамира Назира, о котором он рассказал Эрике Вагнер из UK Observer? «Из-за хронических заболеваний, которые физически не позволяют подолгу сидеть за столом и печатать», Назир вынужден надиктовывать тексты с помощью функции преобразования речи в текст с минимальными правками на клавиатуре. Эта подробность придаёт очень человеческое измерение проблеме, которую многие рассматривают прежде всего как техническую или даже моральную.

«Проблема, с которой мы сейчас сталкиваемся, вот в чём, — подытоживает О’Салливан. — Мы не хотим, чтобы так называемые авторы получали литературные награды за ИИ-шлак. Но точно также не хотим, чтобы достаточным основанием для общественного обвинения в мошенничестве был скриншот из детектора ИИ и пост в социальной сети».

Отголоски колониализма

Я слышал всевозможные вопросы об этом фиаско. Возможно, самый частый: «Как это жюри не знало?» А вы точно знаете, что Назир и двое других обвиняемых действительно использовали ИИ? Я нет, но я скажу вам, что знаю наверняка. Несмотря на то, что состав жюри конкурса столь же разнообразен, как и представленные на нём регионы, судьи часто не видят нас.

Писательница и исследовательница Лина Абушук в своей статье «Как читать постколониальную литературу» пишет, что логика Фонда при выборе истории продемонстрировала «критический язык, который окончательно превратился в набор красивых слов. Выражения вроде „богатая образность“, „чувственная тонкость“ и „мелодичный голос“  существуют сами по себе, без опоры на конкретные предложения. Поэтому история выбора в качестве победителя Назира не столько об использовании им ИИ, сколько об иронии европейско-американских представлений о непонятности постколониальной литературы».

Далее она объясняет, что «большие языковые модели ничего не изобретают. [Они] учатся предсказывать, какие типы предложений за какими следуют. Это значит, что когда модель генерирует „литературное“ произведение о постколониальном Карибском регионе, она не стремится к оригинальности — она ищет наиболее вероятную версию такой литературы на основе текстов, на которых обучалась. Воспроизводит ожидаемую насыщенность атмосферы, привычную значимость пейзажа и труда, а также классические образы бедности и способности переносить лишения. Скандал состоит в том, что существующие формулы „подлинной“ постколониальной прозы уже настолько устоялись, что языковая модель способна воспроизводить подобные произведения крайне убедительно. ИИ не столько меняет наши литературные вкусы, сколько обнажает шаблоны, на которых они построены».

Абушук продолжает: «Некоторые отмечают, что среди членов жюри есть представители Глобального Юга, а значит, нельзя всё свести к простой истории о том, как люди из западных культурных центров навязывают другим свои представления. Но на самом деле это углубляет проблему: речь идёт об эстетических установках, настолько прочно укоренившихся в культурных институтах, что их воспроизводят уже изнутри».

Сравнивая этот случай с отношениями Амоса Тутуолы [рус] с издательством Faber and Faber в 1950-х годах, Абушук заключает: «В Faber его ценили не вопреки неровному языку […], а именно благодаря ему. Так называемая „неправильность“ английского была главной особенностью, она служила подтверждением его „примитивности“. […] Все семьдесят лет структура ошибок одна и та же. Бессвязность текста, за которую отвергли бы европейского автора, воспринимается как признак аутентичности, если автор происходит из „правильной“ части света. В конечном счёте скандал вокруг ИИ не выявляет свежую проблему, порождённую технологиями, но показывает старую, которая просто трактуется по-новому».

Проблема доступа

Идея о том, что язык Тутуолы воспринимали как «грамматически неправильный» [рус], заставила меня задуматься. Я вспомнила беседу Вагнер и Назира и её рассуждения после того, как детектор ИИ определил, что работа Назира либо сильно отредактирована, либо полностью сгенерирована ИИ: «Если человеку сложно добиться идеального результата — почему бы не использовать все доступные инструменты?»

Она добавила: «В личном сообщении, которое он прислал мне в LinkedIn, были опечатки и грамматические ошибки. В каком свете это представляет его вылизанную работу, победившую на конкурсе? В любом? В кое-каком? Вообще ни в каком?» Кто-то сочтёт, что это очень яркий свет, обжигающий, вопрошающий, разоблачающий афериста. Но бывают безупречно написанные произведения, в которых нет ни одной стоящей мысли, а рассказы с неправильной грамматикой в руках хорошего редактора смогут по-настоящему затронуть читателя.

Если бы Тутуола пытался начать писательскую карьеру сегодня, дал бы издатель ему шанс или отверг из-за грубых ошибок в синтаксисе? Использовал бы писатель ИИ, если бы посчитал, что это уравнивает правила игры? И можно ли вообще считать ИИ инструментом? В недавнем обсуждении в социальной сети Bluesky предположили, что рассмотрение LLM в подобном ключе не на руку пользователям:

Speaking of which: Consider referring to ChatGPT, Gemini, Claude, and so on, as ”products” or “apps” rather than “tools”; the latter tends to obscure their relationship to the companies behind them and makes it sound like they exist just to help us. (3/x)

— Vauhini Vara (@vauhinivara.bsky.social) 12 May 2026 at 12:33

К слову: возможно, ChatGPT, Gemini, Claude и тому подобное стоит называть «продуктами» или «приложениями», а не «инструментами». Слово «инструмент» затушёвывает их связь с компаниями-разработчиками и создаёт впечатление, будто единственное их назначение — помогать нам. (3/x)

Если отбросить терминологию, де Матас считает, что использование ИИ в качестве инструмента (а не творческого соавтора своего рода) даёт людям возможность преодолеть языковой барьер. Но если это даёт человеку преимущество, то в чём именно — в способности выразить свои мысли или в способности их придумать? «ИИ меняет правила авторства, природу творчества. Мы полагались на традиционное представление об авторстве, которое ассоциируется с происхождением работы, но системы ИИ показывают нам, что стать „творцами“ могут многие. Это очередной виток эволюции творчества? Гораздо более важный вопрос в том, в каком направлении нужно развиваться авторству?» — говорит он.

Недавно де Матас оценивал клинические разборы ординаторов, которые те должны были представить лично. Он заметил, что у некоторых уровень устного выступления заметно уступал качеству письменной работы. Поэтому подтверждение человеческого авторства, возможно, следует искать не столько в самом тексте, сколько в «личных связях с материалом и той подлинности, которую автор в него привносит». Как и на любой защите научной работы: если вы способны внятно и убедительно защитить написанное, скорее всего, написали это именно вы.

Как бы там ни было, в литературе есть порог входа, а конкурсы вроде Премии Содружества наций в жанре короткого рассказа помогают его преодолеть новым авторам. Естественно, писатели должны прилагать усилия, чтобы оттачивать мастерство и искать собственный голос, — вот почему так необходимы фестивали вроде Bocas Lit Fest. Bocas неизменно делает всё возможное для поддержки писателей из регионов, хотя сам фестиваль в последние годы теряет источники финансирования.

Однако дело не только в писателях, но и в читателях. Если мы хотим хоть как-то поспевать за развитием ИИ, без чтения не  обойтись. Начните с книг, написанных до того, как ИИ вошёл в моду. Они воспитывают вкус, расширяют словарный запас, укрепляют дух, развивают воображение и позволяют нам стать более подкованными в том, чтобы лучше различать творчество человека и чат-бота (пусть и не всегда).

Конечно, мы, скорее всего, уже перешли Рубикон. Использовал Назир ИИ или нет, и если использовал, то как часто, сомнения в честности работы — справедливые или нет — скорее всего уже поставили крест на его писательской карьере, даже не успевшей толком начаться. Назир стал сгенерированным ИИ лицом проблемы, которая, как показывает практика, уже значительно масштабней, чем мы сами.

Если перефразировать слова [рус] директора фестиваля Bocas Николаса Лафлина в некрологе В.С. Найполу: «Моральная алгебра искусства сложна, и это должно нас тревожить». Человеческие последствия моральной алгебры ИИ должны тревожить нас ещё сильнее.