Внутри лагеря «перевоспитания» в Синьцзяне. Скриншот: Youtube-канал BBC News. Добросовестное использование

Этот материал входит в июльскую специальную серию Global Voices Spotlight 2026 года «Безгражданство». В серии рассказывается о том, как отсутствие гражданства ограничивает свободу передвижения, доступ к образованию, политическим правам и другим возможностям. Вы можете поддержать проект здесь [анг].

Я родилась в последние годы китайской Культурной революции (1966–1976). Моё детство пришлось на начало периода, который позже назовут эпохой реформ и открытости (1976–1989).

В отличие от моих родителей, я не застала хаос и жестокость Культурной революции. Росла в относительно спокойное время. Вместе с родителями, братьями и сёстрами наслаждалась, как мне тогда казалось, по-настоящему счастливым детством.

До сих пор отчётливо помню свой первый школьный день. В честь этого события папа купил мне ярко-красный ранец, белую блузку, белые носки и блестящие красные туфельки. В то утро я чувствовала себя самым счастливым ребёнком на свете.

Тогда жизнь казалась простой и безмятежной. По выходным родители брали нас на прогулки, а иногда мы всей семьёй ездили к бабушке.

Школьная жизнь казалась чередой праздников и интересных мероприятий. Каждый День защиты детей [анг] приносил представления, игры и радостное волнение. Оглядываясь назад, это время я по-прежнему вспоминаю с теплом.

Но спустя много лет я поняла, что даже в те, на первый взгляд, спокойные годы уже закладывались основы совершенно иной реальности.

Однажды учитель рассказал нам о теории эволюции Чарльза Дарвина и объяснил, что человек произошёл от обезьяны.

Как любой любознательный ребёнок, я тут же побежала домой поделиться новым знанием с отцом: «Папа, учитель говорит, что люди произошли от обезьян».

Отец на мгновение задумался, а потом улыбнулся: «Может быть, твой учитель и произошёл от обезьяны. Но нас создал Аллах. Никогда этого не забывай».

Тогда я не поняла, почему он ответил мне  так. Лишь годы спустя до меня дошло: он пытался защитить не только религиозные убеждения. Он защищал нашу идентичность.

«Они никогда не стремились улушить жизнь уйгуров»

Чем старше я становилась, тем сильнее мне хотелось понять, кто я такая. Я начала читать книги по истории и задавать вопросы. Шаг за шагом я осознавала, что у моего народа — уйгуров — есть собственный язык, культура и историческая память, отличные от культуры ханьцев, составляющих 91 процент населения Китая.

Но ещё важнее было другое: я осознала, что окружающий меня мир устроен совсем не так справедливо, как мне казалось в детстве.

Именно отец первым объяснил мне, что я принадлежу к народу, чью историю нельзя просто растворить в истории Китая. Именно он впервые поселил в моём сердце слово «уйгур».

Однажды мы говорили об экономических реформах в Китае. Как и многие молодые люди того времени, я почти не разбиралась в политике. Зато постоянно слышала, что после реформ, начатых Дэн Сяопином, жизнь стала лучше.

Поэтому я спросила отца: «Во времена Мао была Культурная революция, люди страшно страдали. А потом Дэн Сяопин начал реформы, и жизнь улучшилась. Разве это не значит, что он был хорошим лидером?»

Став взрослой, я всё чаще замечала то, чего раньше не видела: возможности никогда не были одинаковыми для всех. Поступление в престижные учебные заведения не всегда зависело от успеваемости. Чтобы получить хорошую работу — недостаточно было одних лишь знаний и квалификации.

Многие уйгуры чувствовали, что двери к новым возможностям постепенно закрываются именно для них, тогда как перед другими они оставались открытыми.

Годы спустя, познакомившись с работами уйгурского учёного Ильхама Тохти, находящегося в заключении, я поразилась тому, насколько точно его наблюдения отражали реальность, в которой долгие годы жили многие уйгуры.

Он писал о неравенстве при трудоустройстве, ограниченных возможностях для социальной мобильности и всё более очевидном вытеснении уйгурского языка и культуры.

Читая его тексты, я не раз ловила себя на мысли, что он говорит о том, о чём многие из нас годами молчали. Тогда эти проблемы почти не обсуждали публично. Люди жаловались друг другу наедине, редко решаясь говорить открыто. Но, несмотря на растущее недовольство, жизнь шла своим чередом.

Уйгуры и ханьцы жили в одних городах, учились в одних школах, работали в одних учреждениях и делили единое общественное пространство.

Были ли отношения между двумя общинами напряжёнными? Да. Но люди находили пути решения проблем.

А затем наступило 5 июля 2009 года [анг].

За несколько дней до этого среди уйгуров разошлись сообщения об убийстве уйгурских рабочих-мигрантов в городе Шаогуань провинции Гуандун [араб] (25–26 июня 2009 года).

Официальное молчание лишь усилило гнев и скорбь среди уйгуров.

В те дни я была в командировке. Когда после событий в Шаогуане 4 июля вернулась в Урумчи, сразу почувствовала: с городом что-то не так. Но даже представить не могла, что произойдёт уже на следующий день.

Днём 5 июля я встретилась с несколькими друзьями возле Большого базара. Мы просто собрались отметить моё возвращение, но не успели даже дождаться заказа, как люди вокруг вдруг бросились на улицу.

Мы побежали за ними. Повсюду царил хаос. Люди метались по улицам. Кто-то плакал. На лицах других читался ужас. Мимо нас пробежала молодая женщина с криком: «Они начали стрелять!»

Через несколько минут студент университета рассказал нам, что по демонстрантам, протестовавшим против убийств в Шаогуане, открыли стрельбу. Правда это было или лишь слухи, в тот момент уже не имело большого значения.

Страх распространялся быстрее фактов.

Вдали поднимался дым.

По улицам стремительно расползалась паника.

Никто не понимал, что будет дальше. В конце концов мы с друзьями смогли добраться домой окольными путями.

Той ночью во всём районе отключили электричество. Во тьме вспыхивали выстрелы.

Семьи в слезах обзванивали друг друга. Родители в отчаянии искали детей. Распространялись слухи о новых вспышках насилия.

Впервые в жизни я поняла, что значит чувствовать себя беззащитной в городе, где родилась.

Но самые глубокие последствия июля 2009 года были связаны не только с той ночью. Настоящие перемены начались после неё.

Вечные последствия

Самая глубокая рана июля 2009 года — вовсе не ужесточение мер безопасности в регионе. Гораздо сильнее изменились отношения между людьми.

Уйгуры и ханьцы жили в напряжении задолго до июля 2009 года. Многие уйгуры уже тогда были обеспокоены демографическими изменениями, неравенством возможностей и постепенным вытеснением их языка и культуры. Вполне обоснованное беспокойство. Но, несмотря на это, жизнь продолжалась, сотканная из множества самых обычных человеческих связей.

Люди работали вместе.
Учились вместе.
Жили по соседству.

Их связывали дружба, работа и добрососедские отношения.

Но после июля 2009 года что-то изменилось. То, что прежде оставалось скрытым, вышло на поверхность.

Трагедия не только принесла с собой страх. Она породила недоверие.

Эти перемены произошли не в одночасье. Никто не говорил на следующее утро: «Мы больше не доверяем друг другу». Доверие растворялось постепенно, почти незаметно.

Разговор за разговором.
Дружба за дружбой.
Молчание за молчанием.

Люди, которые годами работали бок о бок, вдруг стали осторожнее друг с другом. Разговоры, которые раньше текли естественно, стали неловкими. Темы, которые раньше обсуждались без опасений, теперь замалчивались.

И этого молчания было достаточно. Между людьми выросла невидимая стена — и все понимали, что она существует.

Разорвались дружбы. Коллеги перестали откровенно разговаривать друг с другом. Соседи, которые когда-то вместе преломляли хлеб и отмечали праздники, начали смотреть друг на друга иначе.

Для многих самым болезненным открытием стало не само существование межэтнической напряжённости. Гораздо тяжелее было осознать, как быстро она способна разрушить отношения, ещё недавно казавшиеся искренними и прочными.

Родину определяет не только территория. Её определяют и человеческие связи. Когда эти связи начинают распадаться, вместе с ними исчезает и чувство принадлежности.

А потом пришёл 2017 год и его эхо. [Прим.ред.: 20 марта 2017 года в Синьцзян-Уйгурском автономном регионе вступило в силу Положение о противодействии экстремизму [анг].

К тому времени многие страхи и тревоги, о которых уйгуры долгие годы говорили лишь друг с другом, обрели вполне реальные очертания.

Огромное число уйгуров были арестованы [анг], многие получили тюремные сроки. Под удар попали интеллектуалы, писатели, профессора, религиозные деятели, предприниматели, богема и самые обычные люди. Регион ещё не знал кампании подобного масштаба.

Многим уйгурам казалось, что под подозрение вдруг попало всё общество.

Почти у каждого был кто-то, кто исчез.

Родственник
Бывший одноклассник.
Коллега.
Сосед.
Учитель.
Друг.

Сама неизвестность стала источником страха.

Одновременно продолжало сужаться пространство для уйгурского языка, культуры и религиозной жизни.

Из городского пейзажа исчезли мечети.
Образование на уйгурском языке всё больше ограничивалось.
Из библиотек и с полок книжных магазинов исчезали книги.
Открыто выражать свою культурную и религиозную идентичность становилось всё труднее.

Разлучённые семьи.
Разорванная дружба.
Целые сообщества, поменявшиеся до неузнаваемости.

Оглядываясь назад, я часто думаю о том, как всё это повлияло на моё понимание безгражданства.

Не события породили это чувство. К тому времени оно уже жило во мне. Я впервые столкнулась с ним за много лет до этого — когда видела неравенство, взрослея, ощущала нарастающее напряжение в повседневной жизни, наблюдала, как после июля 2009 года между людьми пролегли ощутимые разделительные линии.

События после 2017 года не объяснили мне, что такое безгражданство. Они лишь подтвердили то, что я уже начала понимать.

Безгражданство — это не всегда пересечение государственных границ. Оно может возникнуть и тогда, когда человек начинает чувствовать, что его язык, культура, память и представления о будущем больше не имеют равного места на родной земле.

Расстояние между человеком и его родиной измеряется не только километрами. Иногда оно измеряется чувством принадлежности. И для многих уйгуров это расстояние никогда не казалось таким огромным.

Постепенно я начала понимать то, о чём не задумывалась в детстве: гражданство и чувство принадлежности — не одно и то же.

Можно иметь паспорт и при этом чувствовать себя невидимкой в политическом смысле. Можно носить в кармане удостоверение личности и всё сильнее ощущать себя чужим в собственном обществе.

Именно таким оказалось безгражданство, которе узнала я.

Не безгражданство из-за отсутствия документов.
Не безгражданство, связанное с пересечением границ.
А безгражданство человека, который остаётся на земле своих предков, но постепенно теряет чувство принадлежности к ней.

Многие считают, что уйгуры впервые столкнулись с безгражданством, покинув родину и оказавшись в изгнании.

Со мной было иначе.

Я узнала это чувство задолго до того, как пересекла хоть одну границу. Ощущала его, наблюдая, как год за годом между мной и моей родиной растёт расстояние. Чувствовала, когда отношения, казавшиеся когда-то естественными, разрушались под тяжестью недоверия. Ощущала, когда само чувство принадлежности стало ускользать от меня.

Моего отца уже нет в живых. Он ушёл из жизни, не застав многих перемен, которые впоследствии изменили нашу родину.

Но я часто мысленно возвращаюсь к нашим разговорам, которые мы вели, когда я была ребёнком.

Сначала мне казалось, что отец учит меня религии. Потом — что говорит со мной о политике.

Лишь много лет спустя я поняла: на самом деле он учил меня тому, что значит принадлежать своему народу. Только спустя десятилетия я наконец осознала, что он пытался мне сказать.

Гражданство и чувство принадлежности — не одно и то же.
Безгражданство — не всегда отсутствие собственной страны.
Иногда это медленное исчезновение чувства принадлежности.

Оно начинается тогда, когда народ всё острее ощущает, что его язык, культура, память и даже его будущее больше не имеют равного места на земле, которую он считает своим домом.

Многие думают, что этот урок я усвоила уже в изгнании.

Но правда гораздо болезненнее.

Я усвоила его на собственной родине.