Три правительственных постера о новом законе о государственной безопасности — Положении о защите государственных тайн в Синьцзян-Уйгурском автономном регионе. Постеры из государственного пресс-релиза. Добросовестное использование

Положение о защите государственных тайн в Синьцзян-Уйгурском автономном регионе [кит] (新疆维吾尔自治区保守国家秘密条例), вступившее в силу 1 марта 2026 года, фактически стало местным продолжением общенациональной китайской системы регулирования государственной тайны. В этом регионе государственное управление уже давно строится на повышенных мерах безопасности и жёстком контроле над информацией. В такой атмосфере подобные правовые изменения влекут за собой долгоиграющие последствия: способствуют нормализации и юридическому закреплению политических репрессий.

Уйгуры — коренной народ Уйгурского региона [анг] на северо-западе Китая, также известного как Синьцзян. У них собственный язык, этническая идентичность и культура, отличающиеся от языка и культуры ханьцев, составляющих более 91 процента населения Китая. После протестов в Урумчи в июле 2009 года [анг] китайское правительство установило в регионе жёсткий контроль под предлогом борьбы с терроризмом [анг]. Международные правозащитные организации били тревогу из-за масштабных репрессий Китая [анг, pdf, 2,0 Мб] в регионе, примером которых были и массовые задержания [анг], и насильственные исчезновения, и тотальная система слежки, и ограничения религиозной и культурной жизни уйгуров [анг].

Законы о защите государственной тайны приняты во многих странах. Однако если мы говорим о западных демократиях, то цель такого законодательства — предотвращение утечек конфиденциальной информации государственных и военных институтов, если её раскрытие может нанести ущерб национальной безопасности. В китайской же трактовке, обновлённой в 2024 году [анг], к «государственным тайнам» можно отнести любые политические, экономические, технологические и социальные сведения, если власти считают их значимыми для национальной стабильности. Такой расширительный подход особенно сильно повлиял на Уйгурский регион, поскольку в сфере безопасности и информационного контроля оказались многие вопросы повседневной жизни [анг] — религиозные практики, культурное самовыражение [анг, pdf, 8,9 МБ], модели общения и другие формы социального поведения [анг].

Таким образом, распространение китайского законодательства на Уйгурский регион может иметь тяжёлые последствия: контроль над информацией встраивается в уже существующую систему социального управления, а надзор и слежка становятся частью повседневной жизни региона.

Уйгурское расширение китайского Закона о государственной тайне

Если общенациональный китайский закон задаёт общие правовые рамки в области защиты государственной тайны, то его версия для Уйгурского региона подробно прописывает механизмы правоприменения, технологического надзора и территориального контроля с учётом особых приоритетов безопасности в регионе.

Если говорить о целях закона, его региональная версия напрямую связывает социальную стабильность в Синьцзяне с вопросами национальной безопасности и вводит отдельную задачу — «укрепление чувства единства китайской нации» (статья 3). Фактически это означает, что местные меры, ограничивающие этническую идентичность уйгуров, а также культурные и религиозные права населения оправдываются в рамках законодательства о государственной тайне.

Закон также вводит новое юридическое понятие — «рабочие тайны» (статья 64). Государственные органы и различные учреждения обязаны составлять собственные перечни «рабочих тайн» (статья 43) и внедрять внутренние механизмы предотвращения утечек информации. Так продолжает расширяться пузырь секретности.

Особое внимание уделяется механизмам исполнения. В отличие от общенациональной версии, правовой акт делает ставку на вовлечение низовых организаций, трудовых коллективов и местных сообществ в защиту государственной тайны (статья 8). Низовые партийные структуры обязаны назначать специальных координаторов по вопросам секретности, которые должны заниматься сообщениями о «подозрительной деятельности» — шпионаже, краже государственных секретов или распространении «секретной» информации через книги, публикации в соцсетях и другие каналы (статья 39). Таким образом система контроля над информацией вплетается в социальную ткань региона: выявление, слежка и доносы в отношении «чувствительной» информации превращаются в часть повседневного управления обществом.

Масштабы технологического контроля также расширяются: региональный закон прямо поощряет использование ИИ и массивов данных для мониторинга информационных потоков и защиты государственных тайн (статья 10). Предусматривается также создание системы «предотвращения и контроля», действующей при координации местных властей, Синьцзянского производственно-строительного корпуса и военных структур (статья 12). В результате милитаризованная система управления получает ещё больше возможностей контролировать распространение информации в регионе.

Политизация информации

Как отмечают многие исследователи, нынешняя система контроля за «стабильностью» в Уйгурском регионе во многом опирается [анг] на цифровую слежку и интеграцию данных: масштабный сбор информации, алгоритмическую оценку рисков и системы мониторинга в реальном времени.

Расширенное определение государственной и служебной тайн в сочетании с системой доносов на местном уровне и мониторингом на основе ИИ упрощает проверки со стороны органов безопасности и делает распространение информации и даже обычное общение потенциально рискованным. Особенно опасными становятся внешние контакты: общение с зарубежными СМИ или иностранцами.

Информационно ориентированная система безопасности всё меньше реагирует на уже совершённые нарушения и всё больше сосредотачивается на выявлении и предотвращении предполагаемых угроз.

Так укрепляется уже существующая система превентивного контроля, выстроенная под предлогом борьбы с терроризмом. Именно она легитимизирует государственное вмешательство — включая так называемые «лагеря перевоспитания» [анг] и «центры профессионального обучения» [анг], — направленное против культурных практик уйгурского сообщества, социальных связей, религиозной жизни, моделей общения и других форм поведения, которые власти могут расценить как угрозу стабильности.

Поскольку контроль и мониторинг информации становятся частью системы управления безопасностью в регионе, люди перестают понимать, какие темы можно обсуждать, не рискуя при этом. В результате самоцензура постепенно становится социальной нормой.

Исследователи отмечают, что всё это создаёт «культуру молчания», при которой информация исчезает из публичного пространства ещё до того, как её успевают запретить.

Влияние на дискуссии о правах человека

Международные дискуссии о ситуации в Уйгурском регионе обычно сосредоточены на политике массовых арестов, ограничениях религиозной жизни, демографических изменениях и масштабных системах слежки. Правительства и эксперты распадаются на две большие группы: одни утверждают, что репрессивная политика Китая в отношении уйгурского населения может подпадать под определения «преступлений против человечности» [анг] или «геноцида» [анг], в то время как другие отвергают это мнение.

Однако надо понимать, что эти дискуссии во многом зависят от доступа к информации, а новый региональный закон о государственной тайне ещё более затрудняет получение и распространение этой информации. Правозащитным организациям и международным СМИ всё сложнее проверять факты, поскольку пространство для независимых расследований продолжает сужаться. В результате дискуссии о правах человека становятся с каждым разом всё политизированнее и агрессивнее.

В этом смысле законы о тайнах и секретах не просто регулируют поток информации — они формируют рамки, в которых ведутся международные обсуждения прав человека.

Значение нового правового акта о государственных тайнах в Уйгурском регионе — не только в юридических формулировках, но в том, как этот закон работает внутри обширной системы управления. То есть, как режим секретности функционирует в условиях политики тотального контроля. В такой системе с каждым шагом всё более размываются границы между управлением информацией, слежкой и социальным контролем.

В конечном итоге новый закон поднимает более широкий вопрос о взаимосвязи информации, государственного управления и прав человека. Чем больше ограничений в доступе к информации — тем меньше пространства для прозрачности, независимой проверки фактов и общественной подотчётности.