Изображение: Ксонорика Кира для Association for Progressive Communications (APC [анг]), используется с разрешения

Эта статья входит в специальную серию материалов «Не спрашивай ИИ — спроси человека» — совместный проект Global Voices, Association for Progressive Communication (APC) и GenderIT. Цель серии — подчеркнуть значимость обмена знаниями между людьми, как это происходило издавна. Следить за публикациями можно на APC.org [анг], GenderIT.org [анг] и globalvoices.org. Цикл также – часть апрельской серии Global Voices 2026 года «Человеческий взгляд на ИИ». Вы можете поддержать проект здесь [анг].

У меня сложное отношение к призыву при разработке искусственного интеллекта «помещать в центр человека». На первый взгляд это выглядит гуманистической попыткой ответить на всё более глубокую механизацию жизни. Но у этой идеи непростая история. Веками бесчисленные формы нечеловеческого разума — от животных и экосистем до знаний предков и духовных практик — отвергались или встраивались в иерархию, выстроенную вокруг узкого понимания «человеческого». Исторически эти взгляды формировались под влиянием превосходства белых, патриархата, эйблизма и цисгетеронормативности. В их основе лежит толкование, что рациональный, продуктивный и автономный субъект — универсальная норма человека. Поэтому, когда в ИИ предлагают поместить в центр «человека», на деле туда обычно помещают именно этот шаблон.

Моё внутреннее напряжение связано и с тем, как противопоставление естественного и искусственного очерчивает моральные границы того, кто или что считается подлинным, воплощённым или живым. Это разделение давно служит основой политического и культурного отчуждения — не только с машинами или нечеловеческими существами, но и с людьми, чьи тела, гендерная идентичность или способности общество считает «неестественными». Иерархия естественного и искусственного не нейтральна. Это моральная система координат, которая охраняет границы самой человечности.

Когда мы, разрабатывая ИИ, вновь помещаем человека в центр, появляется риск не демонтировать эту иерархию, а лишь укрепить её. Мы можем воспроизвести те же эпистемологические границы, которые определяют, чьё мышление, чья креативность и чья субъектность считать значимыми.

А что если вместо того, чтобы помещать «человека» в центр, расширить саму оптику отношений — признать, что интеллект, сознание и забота проявляются во множестве форм, связывающих виды, экосистемы и технологические сети? Речь не о романтизации машин и не о стирании человеческого опыта, а о признании очевидного: мы никогда не существовали в изоляции — ни от искусственного, ни от планетарного.

В то же время я понимаю, почему риторика «человекоцентричности» набирает силу. Глобальная экосистема крупных технологических корпораций действительно начала подавлять коллективную жизнь, автоматизируя когнитивные, творческие и аффективные процессы, которые прежде опирались на человеческий труд и сотрудничество. По меньшей мере с 2022 года ускорение планетарных вычислений усилило страх, что человека заменят, — и речь идёт не только о рабочих местах, но и о смысле, восприятии и самой способности к творчеству. И эти опасения реальны. Автоматизация стала одновременно политической и экзистенциальной силой, однако ответ в виде очередного утверждения человека на пьедестале рискует лишь воспроизвести те самые механизмы исключения, которые привели к нынешнему кризису.

Для меня работа с ИИ — это постоянное столкновение с этими противоречиями: попытка вернуть технологии в пространство суверенности коренных народов, гендерно разнообразных и диаспорных сообществ — и одновременно сопротивление соблазну закрепить «человека» как высшую меру всякого интеллекта.

На презентации книги «Машины любящей благодати, следящие за всем» («All Watched Over by Machines of Loving Grace» [анг]) в Now Instant в Лос-Анджелесе мне задали вопрос о восприятии ИИ и суверенности. Меня интересовало возвращение контроля над технологиями и данными, которые на протяжении веков отнимались у людей — особенно когда речь идёт о культурно обусловленных знаниях, памяти и формах выражения.

Один художественный критик поинтересовался, не заключается ли в таком подходе риск всё же оправдать тот контекст, в котором создаются эти технологии? В тот момент у меня не было ясного ответа. Вмешался куратор, отметив, что выставка, на которой представлялась книга, объединила художников, работающих в квир- и деколониальных подходах, расширяя тем самым рамки обсуждения.

Сейчас я думаю, что ответить было так сложно, потому что меня ограничивала склонность мыслить в антиутопических сценариях. Слишком часто разговоры об ИИ зацикливаются вокруг восторгов и проклятий, словно возможны лишь две крайности: полный отказ или безоговорочное принятие. Однако использование этих технологий сегодня куда сложнее и многослойнее.

Современные изображения, создаваемые с помощью ИИ, — лишь часть гораздо более длинной истории о том, как визуальные образы формируют наше представление о реальности. Долгое время фотография и вещательные медиа воспринимались как опоры реального: они фиксировали события, закрепляли их во времени и служили своего рода общей точкой отсчёта. Сегодня эта стабилизирующая функция совершила разворот. Лёгкость, с которой изображения можно генерировать, редактировать и распространять, означает, что они больше не заземляют реальность — они её расшатывают.

Изображение, видео и аудио, созданные ИИ, обостряют этот кризис реальности. Это не просто новый стиль репрезентации, а новый режим правдоподобия: технологии не только изображают мир — они с ним «конкурируют». Результатом становится странное двойственное движение: с одной стороны, изображения повсюду, перенасыщая наш мозг, с другой — доверие к ним как к свидетельству размывается. Мы живём в условиях избытка визуального и дефицита верификации.

Это также означает, что политику, касающуюся изображений, больше нельзя рассматривать в отрыве от инфраструктуры, которая их производит. «Данные» и «контент» — не абстрактные бесплотные сущности; это результат труда, извлечения ресурсов и энергопотребления. Обучение современных систем ИИ предполагает сбор колоссальных массивов культурного материала — произведений искусства, голосов, жестов, ландшафтов — зачастую без согласия их носителей, с последующей концентрацией всего этого в статистических моделях, к которым можно обращаться по запросу. Дом этих моделей — на серверах, потребляющих электричество, воду и полезные ископаемые конкретных территорий, хотя интерфейсы, через которые мы с ними взаимодействуем, создают ощущение невесомости и внепространственности.

Это напряжение особенно заметно в контексте социальных сетей. Платформы, когда-то обещавшие наладить связь между людьми, свели близость и желание что-то сказать миру к непрерывному конвейеру. Теперь, в эпоху генеративного ИИ, мы наблюдаем поток изображений и видео, в которых, кажется, не хватает строгости, замысла, а порой и голоса автора. Это творения, заточенные не на смысл, а на «вовлечение». Граница между искусством и контентом становится всё тоньше. Заметным и слышным становится не тот, кто задаёт вопросы или предлагает новые формы, а тот, чей контент можно воспроизводить, пересылать и потреблять в промышленных масштабах.

В такой среде само творчество нередко сводится к «выходу продукта» — к его измеримому присутствию в ленте. И всё же я верю, что художники будут продолжать создавать, несмотря ни на что. Художественная практика всегда приспосабливалась к технологическим сдвигам, а моменты перепроизводства способны порождать и новые формы различения. Распространение изображений, созданных ИИ, может подтолкнуть нас к более критическим, телесно укоренённым способам видения: к вопросам о том, что составляет внимание, что несёт в себе намерение и как отличать произведения истинного воображения от потока контента. Возможно, это даже заставит нас переосмыслить художественную строгость — так, чтобы она включала сотрудничество с системами ИИ, а не только их отвержение.

С моей точки зрения, именно здесь открывается пространство возможностей. Задача не в том, чтобы оплакивать утрату человекоцентричного мира искусства, а в том, чтобы задаться вопросом: во что может трансформироваться искусство, когда творчество распределено между множеством интеллектов — человеческим, машинным, экологическим, предковым Возможно, сейчас нам нужна не столько защита «человеческого», сколько расширение того, что мы понимаем под творчеством, близостью и связью в эпоху планетарных вычислений.

В этом контексте вопрос об этике в искусстве ИИ и художественной практике касается не только того, что мы видим на изображениях, но и того, как они создаются и как с ними потом обращаются. Мне кажется, здесь есть два перспективных направления. Во-первых, более осмысленный подход к созданию датасетов: вместо того, чтобы без разбора «выгребать» всё из интернета, надо собирать небольшие продуманные архивы, в основу которых ляжет согласие, доверие и ответственность.

Во-вторых, поиск иных способов работать с данными — способов, которые не требуют бесконечного наращивания масштабов и не разъедают окружающую среду. Это может означать переход к более компактным и «медленным» моделям, настроенным под конкретные сообщества, а не под глобальные рынки. Это могут быть интерфейсы, которые поощряют возвращение и углубление, а не бесконечный скроллинг. Или художественные работы, которые честно обозначают собственные границы, вместо того чтобы создавать иллюзию всеведения.