Покадровый аниматор Тамара Финлей в своей студии, где пробуждается её внутренний ребёнок. Фотография: Gold House Media, 2024 год

Работы Тамары Финлей [анг] — камерные размышления о памяти, наследии и связи между поколениями. Тамара росла с украинскими бабушкой и дедушкой в Дирборне, штат Мичиган, городе, чья история неразрывно связана с трудом иммигрантов. Теперь она как покадровый аниматор превращает свои картины в кинематографическое признание в любви личной и коллективной памяти. Её анимации пронизаны темами детства, диаспоры и культурной гибридности, в работах переплетаются фольклор и автобиография, формируя эмоционально насыщенные миры, главное в которых — семьи, места и судьбы людей, часто остающихся на периферии.

Выбранный Тамарой язык — стоп-моушн или покадровая анимация [анг] — относится к числу старейших и самых осязаемых форм кино, родившихся в первых десятилетиях XX века. Финлей создаёт каждый элемент своими руками, делает персонажей, декорации, озвучивает героев и пишет музыку. «Здесь принципиален медленный ритм, — объясняет она. — Это даёт мне время побыть с этими историями, осмыслить их и перевести в художественную форму». Трудоёмкая, почти телесная природа этого метода точно соотносится с темами, которые занимают Тамару: фрагментарной памятью, нейроотличиями и эмоциональной правдой. Такая техника требует терпения, на которое Финлей отвечает творческой выносливостью и гибкостью.

Тамара Финлей воображает «встречу» со своими украинскими бабушкой и дедушкой уже во взрослом возрасте. Фотография: Gold House Media [анг] 2024 год

Творчество Финлей выходит далеко за рамки эстетики: это необходимый и глубокий жест эмпатии и сохранения памяти. Руководствуясь тонким чутьём в том, что касается нарративов, прорабатывая каждую деталь, она показывают зрителям истории, о которых прежде не рассказывали. Творчество Финлей предлагает не только искусство, но и понимание. Её работы в современном раздробленном мире — мосты, поэтический и выверенный ответ на отчуждение и утрату.

В интервью Global Voices Финлей рассказывает о диаспоре, фольклоре, материнстве, о том, как с помощью покадровой анимации можно по-новому взглянуть на прошлое и воспоминания, и о том, как может исцелять рассказывание историй.

Омид Мемариан (ОМ): Как то, что вы росли в Дирборне в семье с украинскими корнями, повлияло на ваше художественное мировоззрение?

Tamara Finlay (TF): Dearborn was a microcosm of the American immigrant experience, shaped by the automotive industry. My grandfather was an upholsterer at Ford, and many of our neighbors had come to the U.S. after hardship. Most families on our block had someone who worked on the line: immigrants from Lebanon, Italy, Poland, and Ukraine. Each household brought a cultural inheritance: language, food, music, and faith. You could walk a few houses down and feel transported to another country.

That coexistence, maintaining cultural roots while adapting to a new world, is central to my work. I explore not just my Ukrainian heritage but our community's shared rituals, relationships, and miscommunications. My work is a love letter to my own family and our neighborhood family.

The war in Ukraine led to a new wave of displacement. I  worked for a time in Ukrainian refugee resettlement. It was striking how closely their stories echoed those of my grandparents: war, displacement, grief, and the quiet strength required to start over in an unfamiliar place. That experience deeply shaped how I approach storytelling. It reminded me that what we call “heritage” often begins in rupture and resilience. These stories feel more urgent than ever. They’re not just about preserving memory, they’re about creating understanding across generations and borders, and making space for others to feel seen in stories of survival, adaptation, and hope.

Тамара Финлей (ТФ): Дирборн был своего рода микромоделью американского иммигрантского опыта — городом, выросшим вокруг автомобильной промышленности. Мой дед работал обивщиком на заводе Ford, а многие наши соседи попали в США, уехав от тяжёлых испытаний на родине. Буквально в каждой семье был кто-то, кто трудился на конвейере: иммигранты из Ливана, Италии, Польши, Украины. Каждый дом приносил собственное культурное наследие — язык, еду, музыку, веру. Стоило лишь пройти по улице — и казалось, будто раз за разом попадаешь в другую страну.

Это сосуществование — сохранение культурных корней при одновременной адаптации к новому миру — лежит в основе моего творчества. Для меня важно не только моё украинское наследие, но общие для нашего сообщества ритуалы, отношения и недопонимания. Мои работы — это признание в любви и моей собственной семье, и нашей большой соседской семье.

Война в Украине вызвала новую волну вынужденного переселения. Некоторое время я работала в сфере помощи украинским беженцам. Душераздирающе было видеть, насколько их истории перекликались с историями моих бабушки и дедушки: война, изгнание, горе и тихая внутренняя сила, необходимая, чтобы начать всё заново в незнакомом месте. Этот опыт глубоко повлиял на мой подход к рассказу историй. Он напомнил мне, что то, что мы называем «наследием», часто рождается из раскола и стойкости. Сегодня эти истории звучат как никогда остро. Речь идёт не только о сохранении памяти, но о формировании взаимопонимания между поколениями и странами, о том, чтобы дать другим возможность узнать себя в историях выживания, адаптации и надежды.

ОМ: Вы получили образование в области славянских языков и почти завершили дополнительную специализацию по изобразительному искусству. Как это сочетание дисциплин повлияло на ваш подход к рассказыванию историй?

TF: Being close to my grandparents, I believed that to truly know someone, you need to understand the language they speak most freely. Learning Ukrainian allowed me to experience their stories more intimately.

Also, as a neurodivergent person, I’ve always looked for more profound ways to feel understood — and to understand others. Language became a kind of “special interest” for me. I absorbed it passionately.

Art was something I always gravitated toward, but my family, wanting to spare me the “starving artist” struggle, discouraged it professionally. I kept creating almost secretly. That blend of language and visual expression became the foundation for my animation practice.

ТФ: Я была очень близка с бабушкой и дедушкой и рано осознала: чтобы по-настоящему узнать человека, нужно понимать язык, на котором он говорит свободнее всего. Изучение украинского языка позволило мне гораздо глубже проникнуться их историями.

Кроме того, как нейроотличный человек, я всегда пыталась отыскать новые способы быть понятой — и понимать других. Язык стал для меня особым увлечением, в которое я погрузилась со всей страстью.

К искусству меня тянуло всегда, но семья, желая уберечь меня от судьбы «голодающего художника», не поддерживала идею заниматься этим профессионально. Поэтому я продолжала творить почти тайком. Именно это соединение языка и визуального выражения со временем легло в основу моей анимационной практики.

Художница готовится войти в избушку Бабы-яги. Фотография: Gold House Media [анг], 2024 год

TF: It mirrors how memory works for me — fragmented, tactile, emotional. The slowness gives me time to sit with the stories, to process and translate them. And because it’s so hands-on, it allows for a level of intimacy that feels sacred.

ТФ: Покадровая анимация отражает то, как работает моя память: фрагментарно, через прикосновения, через эмоции. Медленный ритм этой техники даёт мне время побыть рядом с историями, прожить их, осмыслить и перевести в художественную форму. А благодаря тому, что здесь всё создаётся руками, возникает степень близости, которая ощущается почти как нечто сакральное.

ОМ: В 2022 году вам поставили диагноз СДВГ. Как это повлияло на ваш творческий процесс?

TF: The diagnosis helped me reframe my past, from academic struggles to burnout cycles. It also clarified why animation feels so natural. The tactile repetition, hyperfocus, intuitive structure – it all aligns with how my brain works.

It’s also why I’m drawn to offbeat, misunderstood characters. I’m finally creating with and for people like me.

ТФ: Это помогло мне пересмотреть собственное прошлое — от трудностей в учёбе до повторяющихся циклов выгорания. Также стало понятно, почему анимация кажется мне настолько естественной. Тактильная повторяемость, гиперфокус, интуитивная структура — всё это совпадает с тем, как работает мой мозг.

Наверное, поэтому меня так притягивают странные, непонятые, выбивающиеся из нормы персонажи. Наконец-то я создаю работы вместе с такими людьми, как я, и для таких людей, как я.

ОМ: В проекте «Pure Magic» вы использовали образ Бабы-яги и семейные истории. Как культурные отсылки обогащают ваши работы?

TF: They ground the work in real experience and shared memory. Baba Yaga isn’t just a mythical witch; she’s a stand-in for strong, complex older women like my grandmother, also called Baba. When I was a kid, she’d dress up as Baba Yaga to entertain, and sometimes terrify me. She had a dramatic flair, and those moments left a mark.

Blending folklore with family lets me explore emotions that feel both specific and universal. These references give my characters a heartbeat and my stories, roots.

ТФ: Они связывают мои работы с реальным опытом и общей памятью. Баба-яга для меня — не просто мифическая ведьма, а совокупный образ сильных и сложных женщин старшего поколения, таких как моя бабушка, которую тоже называли бабой. Когда я была ребёнком, она переодевалась в Бабу-ягу, чтобы развлечь меня — а иногда и напугать. В ней была театральность, и эти моменты глубоко мне запомнились.

Соединяя фольклор с семейной историей, я могу говорить об эмоциях, которые одновременно очень личные и понятные каждому. Эти отсылки дарят моим персонажам живое сердце, а моим историям — корни.

ОМ: В ваших работах часто звучат темы памяти и исцеления. Как анимация помогает проживать и переосмыслять личный опыт?

TF: Animation lets me re-enter moments from the past, not to recreate them, but to reframe them. It’s a deliberate act of witnessing. By building these tiny worlds, I gain perspective and a kind of closure. I don’t just depict memories, I re-evaluate and reshape them.

ТФ: Анимация позволяет мне возвращаться к фрагментам из прошлого — не для того, чтобы буквально воссоздать их, а чтобы взглянуть на них по-новому. Это сознательная попытка снова посмотреть правде в глаза. Создавая эти маленькие миры, я могу взглянуть на всё со стороны, яснее понять пережитое и обрести внутреннее чувство завершённости. Я не просто показываю воспоминания — я заново их оцениваю и переосмысляю.

Тамара Финлей оживляет куклу, изображающую саму художницу в детстве. Фотография: Gold House Media [анг], 2024 год

TF: Voice and sound are integral. I come from a line of very vocal performers: actors, opera singers. I voice all my characters, often layering in music I’ve composed or collaborated on. Sometimes music leads the whole animation. It’s another language I use.

That said, social anxiety and sensory overwhelm led me to step back from live performance. I never knew if I’d be “on,” and that unpredictability became daunting. During the pandemic, I turned to animation and realized it let me perform more sustainably. I could still tell stories and embody characters, but without being perceived in real time.

ТФ: Голос и звук играют для меня огромное значение. В нашей семье были актёры, оперные певцы. Я сама озвучиваю всех персонажей, нередко добавляя музыку, которую тоже пишу самостоятельно или создаю в сотрудничестве с другими. Иногда именно музыка ведёт за собой всю анимацию. Это ещё один язык, которым я пользуюсь.

При этом социальная тревожность и сенсорная перегрузка оттолкнули меня от живых выступлений. Я никогда не знала, смогу ли быть «в форме» в нужный момент, и эта непредсказуемость со временем стала неподъёмной. Во время пандемии я пришла к анимации и поняла, что она позволяет мне выражать себя в гораздо более комфортных условиях. Я по-прежнему могу рассказывать истории и воплощаться в персонажей, но без того, чтобы на меня смотрели в режиме реального времени.

ОМ: Что в покадровой анимации даётся труднее всего и как вы с этим справляетесь?

TF: Stamina—emotional, physical, and creative—is the biggest challenge. Hundreds of hours go into just a few minutes of footage. Add executive dysfunction, emotional dysregulation, and burnout to the mix, and it gets even tougher.

I’ve learned to work with my neurodivergence instead of against it: flexible routines, permission to be imperfect, knowing when to pause.

Motherhood adds another layer. My son is three, and the “mom guilt” is real. Most of my animation work happens after “mom office hours,” when he’s asleep or at school. But I’ve started involving him: showing him how stop motion works, playing with sound equipment together. It helps us connect and keeps me grounded, even when the work feels overwhelming.

ТФ: Пожалуй, самое сложное, — сохранять выносливость, эмоциональную, физическую и творческую. На несколько минут готового материала уходят сотни часов работы. А если добавить к этому трудности с самоорганизацией, эмоциональную нестабильность и выгорание, всё становится ещё сложнее.

Я научилась работать не вопреки своей нейроотличности, а учитывая свои особенности: выстраивать гибкий распорядок, разрешать себе несовершенство и понимать, когда нужно остановиться.

Новое измерение добавилось благодаря материнству. Моему сыну три года, и чувство вины работающей матери вполне реально. Большая часть моей анимационной работы происходит уже после «маминых рабочих часов» — когда он спит или в школе. Но я начала вовлекать в это и его: показываю, как работает стоп-моушн, мы вместе играем со звуковым оборудованием. Это помогает нам сближаться и позволяет мне крепко стоять на ногах, даже когда работа начинает казаться непосильной.

Художница держит в руках куклу, изображающую её в детстве. Фотография: Gold House Media [анг], 2024 год

TF: True to my neurodivergent nature, I have a lot of irons in the fire. I’m conceptualizing a collaborative series with other neurodivergent artists that explores what it feels like to be neurodivergent from the inside, sensorially and emotionally.

I’ve just released the pilot for “Baba Yaga’s Bestiary,” a playful, irreverent look at Ukrainian mythological figures. It’s currently featured in Kresge’s “Counter Spells” online exhibition.

I’m also developing a sitcom-style animated series based on my grandmother and the immigrant community she lived in. It layers humor with intergenerational trauma, resilience, and tenderness.

One project especially close to my heart is about my grandfather, who had Alzheimer’s. It explores memory as something mutable and shared, how it fragments, shifts, and connects us across time.

ТФ: Моя нейроотличная природа проявляется по полной: одновременно запущено множество проектов. Сейчас я разрабатываю совместную серию с другими нейроотличными художниками — о том, каково это, быть нейроотличным человеком изнутри: на уровне ощущений, восприятия и эмоций.

Недавно вышел пилотный выпуск «Бестиария Бабы-Яги», предлагающий остроумный и озорной взгляд на персонажей украинской мифологии. Сейчас проект представлен на онлайн-выставке [анг] Kresge’s Counter Spells.

Кроме того, я работаю над анимационным сериалом в формате ситкома. В его основу легли образ моей бабушки и иммигрантского сообщества, в котором она жила. Юмор переплетается с историями о межпоколенческой травме, стойкости и нежности.

Есть и проект, особенно близкий моему сердцу: он посвящён моему дедушке, у которого была болезнь Альцгеймера. Это история о памяти как о чём-то изменчивом и общем для многих — о том, как она распадается на фрагменты, меняется и всё же связывает нас сквозь время.

ОМ: Что бы вы посоветовали тем, кто хочет заняться покадровой анимацией, особенно с фокусом на культурный сторителлинг?

TF: Start small, stay personal, and don’t wait for permission. Your story matters, especially if it hasn’t been told before. Use what you have — cardboard, clay, your voice — and make something true. Don’t be too precious about the process. Just animate, and then do it again.

ТФ: Начинайте с малого, берегите личное и не ждите ничьего разрешения. Ваша история важна — особенно если её ещё никто не рассказывал. Используйте то, что у вас есть под рукой: картон, глину, собственный голос — и создайте что-то настоящее. Не относитесь к процессу слишком трепетно. Просто вдохните в него жизнь. А потом повторите.