Председатель КНР Си Цзиньпин призывает местных чиновников укреплять и обновлять систему социального управления с 2021 года. Скриншот: из видеосюжета Китайского национального радио «Мысли Си Цзиньпина о социальном управлении». Добросовестное использование

В последние годы в официальном дискурсе Китая всё чаще звучит термин «социальное управление» (社会管治), когда речь заходит об описании политики в уйгурском регионе — Синьцзяне. Эта на первый взгляд нейтральная административная формулировка постепенно меняет восприятие обществом репрессий, геноцида, насильственной ассимиляции и тотального социального контроля.

Уйгуры — коренной народ уйгурского региона на северо-западе Китая. Эта территория в новейшей истории известна как Восточный Туркестан. Уйгуры обладают собственным языком, этнической идентичностью и культурой, отличной от культуры ханьцев — крупнейшей этнической группы Китая, составляющей около 92 процентов населения Китайской Народной Республики (КНР). В XVIII веке этот регион был завоёван и фактически стал колонией маньчжурской империи Цин. Позднее он перешёл под власть Китайской Республики, а сегодня управляется КНР. В XX веке уйгуры неоднократно выступали против власти Китайской Республики и дважды формировали независимые государства: Восточно-Туркестанскую республику в 1933 году и снова в 1944 году. На протяжении десятилетий уйгуров преследуют китайские власти.

Синьцзян — регион Китая, где проживает большинство уйгуров. Изображение: Wikimedia Commons. CC BY-SA 3.0

С 2016 года положение уйгуров привлекало широкое международное внимание из-за сообщений о массовых задержаниях [анг], насильственных исчезновениях [анг], разветвлённой системе тотальной слежки, а также ограничениях религиозной и культурной жизни [анг]. Благодаря утечкам официальных документов, свидетельствам бывших заключённых и результатам многочисленных международных расследований, ситуация в регионе стала одной из ключевых тем глобальных дискуссий о правах человека.

В последние годы официальный нарратив, связанный с регионом, начал заметно меняться. В государственных медиа всё реже упоминаются учреждения для содержания под стражей, зато расцветают туристические кампании [анг], рекламирующие природные ландшафты и культурное наследие региона. В официальных сообщениях Синьцзян чаще изображается мирным, процветающим и гармоничным краем.

В рамках этого меняющегося нарратива особое место заняло одно понятие — «социальное управление».

Первого марта государственная газета Xinjiang Daily опубликовала статью под заголовком «Объединяя сердца и силы, продвигаясь через управление» [кит] (凝心聚力向治而行). В материале рассказывалось о совещаниях чиновников низового уровня, которые обсуждали практики управления и определяли административные приоритеты на будущее. В тексте уйгурский регион представлен образцом эффективного управления, общественной стабильности и удовлетворённости населения.

По статье разбросаны повторяющиеся формулировки — «руководство партии», «механизм полного цикла рассмотрения обращений», «сети волонтёрских служб» и «низовое управление» — создавая образ упорядоченной и эффективно функционирующей административной системы.

«Социальное управление» вытесняет этническую и политическую проблематику

Когда вы изучаете официальные китайские документы, важнее всего то, о чём в них предпочитают не говорить. В этом конкретном материале почти не упоминаются этнические права, религиозная свобода, использование языка или сохранение культурной преемственности. Нет в нём и признания тех проблем, о которых постоянно говорят международные наблюдатели.

Конфликты в уйгурском регионе связаны не только с вопросами управления. Их корни — исторические процессы, демографические изменения и структура политической власти.

По данным Государственного статистического управления Китая, в 1953 году население уйгурского региона [кит] составляло около 4,87 миллиона человек. Из них примерно 3,64 миллиона — около 75 процентов — были уйгурами, тогда как доля ханьцев составляла лишь около 6 процентов. Однако к 2010 году ханьцы уже составляли примерно 40 процентов населения, а доля уйгуров сократилась примерно до 46 процентов.

Многие исследователи связывают эту демографическую трансформацию с десятилетиями масштабной миграционной политики, которая поощряла переселение жителей из внутренних районов Китая.

Хотя в Китае официально действует система «региональной национальной автономии» (民族区域自治制度 [кит]), реальная политическая структура региона выглядит иначе. Самый влиятельный актор — секретарь партийного комитета — назначается центральным руководством. Председатель регионального правительства, которым обычно становится представитель уйгурского народа, обладает значительно меньшими реальными полномочиями.

В такой структуре автономия — это скорее символическая конструкция, нежели реальное самоуправление.

В результате уйгуры всё чаще оказываются вытесненными на обочину на собственной исторической родине — не только в политической сфере, но и в таких областях, как образование, занятость и использование родного языка.

Партийное руководство и сокращение пространства независимой общественной жизни

Статья, опубликованная в государственном издании, ещё больше закрепляет асимметричную структуру власти, неоднократно подчёркивая эффективность «социального управления под руководством партии».

В такой риторике правящая партия представляется центральным организатором общественной жизни, что оставляет всё меньше пространства для независимых общественных инициатив. Религиозные институты, сети взаимопомощи внутри общин, традиционные формы авторитета и неформальные общественные структуры постепенно вытесняются системой управления, направляемой государством и сформированной в ходе десятилетней политики безопасности.

После 2016 года большое число уйгуров были отправлены в учреждения под официальным названием «центры профессионального образования и подготовки». По оценкам международных аналитиков, на пике кампании в заключении могли оказаться от сотен тысяч до более чем миллиона уйгуров [анг].

Появились масштабные программы социального контроля. Например, так называемая «программа установления родственных связей» (結對認親), в рамках которой государственных чиновников направляли жить в уйгурские семьи [анг], чтобы наблюдать за их повседневной жизнью, ужесточая политический контроль.

Эти меры не только изменили административную систему региона, но и глубоко повлияли на повседневную жизнь уйгурских общин.

Логика управления в системе контроля под руководством партии в статье выражена и через другое ключевое понятие — «стабильность», которое соседствует с термином «долговременный мир».

Высшим общественным благом по этой логике становится стабильность, а управленческие меры преподносятся как превентивная политика, направленная на устранение потенциальных рисков. К самим же «рискам» могут относить самые разные действия, включая использование уйгурского языка, участие в религиозной жизни, общение с родственниками за рубежом, обучение или поездки за границу.

Эксперты ООН по правам человека описывают некоторые аспекты управления в регионе как форму превентивного подавления [анг], при которой ограничения могут применяться к людям не за конкретные поступки, а из-за идентичности, убеждений или социальных связей.

В официальном нарративе статьи высоко оценивается расширение сетей волонтёрских служб, которое представляется достижением социальной сплочённости и гражданского участия.

Однако на практике все эти организованные партией сети всё чаще становятся единственным возможным вариантом коллективной активности, вытесняющим традиционные форматы социальной поддержки внутри уйгурских общин. Например, религиозную благотворительность и системы взаимопомощи внутри сообщества.

Таким образом повседневная социальная жизнь всё жёстче завязывается на структуры государственного управления.

Мягкий язык ассимиляции

В заключении этой официальной статьи подчёркивается необходимость формирования «общего чувства принадлежности к китайской нации» (中華民族共冋體意識). То есть, подразумевается, что могут существовать культурные различия, однако общекитайская национальная идентичность должна доминировать над всеми иными формами идентичности. 

На практике этот принцип воплощается в комплексе ассимиляционных политических мер. Этнические культуры можно демонстрировать, но нельзя независимо организовывать, этнические языки могут существовать, но не должны доминировать в публичной сфере, религиозная жизнь допускается, но лишь в строго очерченных политиками рамках.

Некоторые меры затрагивают семейную структуру уйгурских общин. Например, кампании, поощряющие межэтнические браки [анг], и централизованная система управления судьбой детей [анг], чьи родители оказались в лагерях.

Критики считают, что подобные меры — это масштабная попытка трансформировать культурную и социальную жизнь уйгуров.

Тон статьи «Объединяя сердца и силы, продвигаясь через управление» — умеренный, рациональный и оптимистичный — и именно поэтому он особенно действенен.

В устах журналистов контроль превращается в управление, репрессии — в обслуживание, а ассимиляция — в интеграцию. Структурное принуждение представляется ответственным и рациональным государственным администрированием.

Управление в эпоху после насилия

Модель управления, формирующаяся в уйгурском регионе, отражает и более широкую трансформацию современной авторитарной политики.

Репрессии не всегда опираются на открытое принуждение: переформатировать саму социальную реальность возможно через административные системы, цифровые технологии обработки данных, социальную инженерию и особый язык государственной политики.

Для многих уйгурских семей ключевым переживанием последних лет стало не открытое противостояние, а тихое исчезновение людей. По всей уйгурской диаспоре бесчисленное количество семей потеряли связь с родственниками на родине. Многие из оставшихся были задержаны, осуждены или просто исчезли из общественной жизни.