Протестующие на улицах Ирана. Фотография: Mamlekate, Wikimedia Commons. (CC BY-SA 4.0 [рус])

Автор: Бахар Алмази 

То, что началось 27 декабря 2025 года как скоординированные забастовки на Большом базаре в Тегеране, быстро переросло в общенациональные протесты в более чем тридцати провинциях. С усилением беспорядков иранские власти 8 января 2026 года полностью отключили интернет. Организация NetBlocks подтвердила почти полный коллапс связи, затронувший мобильные сети, услуги стационарной связи и международные шлюзы. Блокировки продолжались несколько дней, частичное восстановление доступа к сети началось 23 января.

С восстановлением связи в интернете появились видео и свидетельства, обнажающие картину государственного насилия, которое Совет по правам человека ООН уже назвал «беспрецедентным по своему масштабу и жестокости». По данным журнала TIME, со ссылкой на анонимные источники среди государственных чиновников, в результате властных репрессий могли погибнуть более 30 000 человек. В то же время иранская правозащитная организация HRANA, базирующаяся в США, сообщает о по крайней мере 41 800 арестах, а возможно, и до 50 000 в более чем 400 городах. Арестантов содержат в переполненных помещениях, где им грозят пытки, выбивание принудительных признаний и внесудебные казни.

Вакуум, заполненный голосами сторонников режима за рубежом

Как и во время предыдущих отключений интернета в ноябре 2019 года и во время манифестаций движения «Женщина, жизнь, свобода» [рус], тотальная блокировка изменила также круг людей, которые могли выступать от имени иранцев за рубежом. Когда люди внутри страны оказались отрезанными от внешнего мира, образовавшийся информационный вакуум заняла привычная группа защитников режима и связанных с государством комментаторов, которые повлияли на то, как восстание было воспринято на международном уровне. СМИ рассказывают о выступлениях против таких фигур, как Трита Парси (основатель общественной организации NIAC и соучредитель аналитического центра Институт ответственного государственного управления Куинси), чьи публичные выступления вызвали обвинения в продвижении благоприятных для Тегерана нарративов. В Канаде аналогичной критике подвергся Иранско-канадский конгресс (ICC): активисты диаспоры утверждают, что его позиции слишком близки к линии Исламской Республики.

Очевидные доказательства этой тенденции проявились в недавнем выпуске иранской государственной программы «Dialogue», где два связанных с режимом интеллектуала, Фуад Изади и Биджан Абдолкарими, обсуждали создание «иранского лобби» в США. Изади — частый спикер государственных СМИ и сторонник ударов по американским военным, а Абдолкарими — профессор философии, который назвал Корпус стражей исламской революции (КСИР) «единственной надеждой Ирана». В обсуждении структуры подобного лобби они прямо упомянули Триту Парси и NIAC.

Изади подчеркнул, что это должно быть лобби Ирана как государства, а не лобби иранцев. Это различие выводит эти скрытые сети влияния за рамки национальности и помогает понять, почему кажущиеся независимыми журналисты или аналитики могут рассматриваться как потенциальные проводники государственной риторики. Ссылаясь на высказывания, приписываемые бывшему президенту Хасану Рухани («Мы хотим иранское лобби»), они сравнили эту модель с израильскими и арабскими лоббистскими сетями. Важность этого заключается в том, как интеллектуальная элита самой Исламской Республики представляет себе влияние диаспоры и помещает NIAC и Парси в эту структуру, раскрывая, как голоса, поддерживающие государство за рубежом, помогают управлять нарративами в то время, когда голоса внутри Ирана заглушаются.

Системные манипуляции нарративами

Нарративы, продвигаемые этими акторами, следовали единому плану, цель которого — заставить людей сомневаться. Вместо того чтобы открыто защищать действия режима, они стараются подорвать достоверность фактов: ставят под сомнение видео, обесценивают свидетельства очевидцев, требуют невозможных стандартов достоверности и раздувают мелкие неточности, как будто те делают несостоятельными неопровержимые доказательства. Эта стратегия похожа на хорошо известные методы дезинформации, которые используются и в других ситуациях. Их цель состоит не в том, чтобы убедить людей в одной версии событий, а в том, чтобы подорвать доверие к любой информации, которая противоречит позициям власти.

Как показывают примеры ниже, эта искусственно созданная неопределённость становится основой, на которой строятся остальные нарративные тактики. Протестующих называли «мятежниками» и пытались представить общенациональное политическое восстание как локальный протест, спровоцированный местными экономическими трудностями, но многочисленные журналистские расследования и выводы ООН показывают, что причиной восстания послужили десятилетия репрессий, а не санкции. Утверждалось, что протестующими манипулировали из-за рубежа, однако каждое заслуживающее доверия расследование подтверждает внутренние источники общественного движения.

Сторонники режима уверяли, что международная поддержка приведёт к войне или «ещё одной Сирии», но этот основанный на страхе аргумент противоречил фактам, потому что масштабное насилие исходило только от самого государства. Сторонники режима требовали невозможного уровня детальности доказательств для каждого сообщения об убийствах. Однако при этом сами принимали официальные опровержения без тщательной проверки, хотя независимые судебные экспертизы, видео с геолокацией и больничные записи подтверждали массовые жертвы.

Как иранские защитники режима, так и неиранцы, которые представляют себя защитниками «Ирана», преуменьшали масштабы репрессий, переводя их в разряд необходимых «операций по обеспечению безопасности», и акцентировали внимание на потерях среди полиции, которые не идут ни в какое сравнение с тысячами задокументированных смертей и травм среди населения. Они пытались запутать ситуацию, заявляя, что видеозаписи «поддельные», «старые» или сгенерированы искусственным интеллектом, утверждали, что личности жертв невозможно подтвердить — всё это тактика, призванная посеять сомнения, хотя независимая проверка и собственные документы семей жертв последовательно доказывали подлинность как видеозаписей, так и имён. Когда масштабы массовых убийств стали неоспоримыми, нарратив изменился: убийства внезапно стали приписывать иностранным агентам и теневым вооружённым группировкам. Но бесчисленные видео, снятые обычными иранцами, показывают, как одетые в форму представители государственных вооружённых сил нападают на безоружных граждан.

В рамках общего нарратива сторонники режима называют сообщения о государственном насилии «психологической войной» или иностранным вмешательством, несмотря на то, что данные независимых журналистских расследований, гражданских видеосвидетельств и расследований правозащитных организаций совпадают. По словам поддерживающих правительство, режим остаётся стабильным и легитимным, хотя массовые повторяющиеся восстания, бойкоты, опросы, а так же раскол в элите говорят о глубоком кризисе легитимности [pdf, 2,0 МБ]. Сторонники режима называют причиной экономического коллапса Ирана санкции, игнорируя обширные исследования, показывающие, что основные причины — коррупция, монополия КСИР и неэффективное управление. Приверженцы режима представляют тех, кто был казнён или преследуется режимом, как преступников или иностранных агентов, боевиков ИГИЛ, членов МЕК, курдских сепаратистов и даже предполагаемых израильских агентов, несмотря на документально подтвержденные ООН и НПО фиктивные судебные процессы, принудительные признания и политические казни. Также утверждалось, что нет ограничений информации, и что интернет отключался только для того, чтобы отрезать «бунтовщиков» от западных подстрекателей, хотя в действительности журналистов арестовывали, а связь отключали намеренно, чтобы заблокировать распространение сведений о происходящем.

По их мнению оппозиция слаба, потому что иранцы не хотят перемен, а не из-за десятилетий репрессий, внедрения агентов правительства и разрушения гражданского общества. Они оправдывают репрессии, заявляя, что протестующие убивали силовиков, однако независимые расследования показывают, что многие из так называемых «убитых членов „Басидж“» на самом деле были гражданскими лицами, чьи семьи были вынуждены назвать их членами «Басидж». Human Rights Watch задокументировала случаи, когда условием получения тела семьёй становилось принудительное вышеупомянутое заявление. Так власти маскировали как личности жертв, так и государственное насилие.

Возвышение Пехлеви и сионистский нарратив

Между тем, финансируемые из-за рубежа и диаспоральные СМИ сформировали собственные нарративы. Во время полного отключения интернета некоторые переосмыслили протесты через призму монархистов, сторонников Пехлеви. Этот сдвиг отражает паттерны, о которых писала газета Haaretz, — скоординированные усилия, направленные на возвышение Резы Пехлеви в качестве предпочтительной оппозиционной фигуры. В этой интерпретации «настоящие иранцы» часто изображались как сторонники сионистов или открыто поддерживающие вмешательство Израиля, что ограничивало политическое разнообразие страны и игнорировало долгую историю антиимперской и антиавторитарной борьбы внутри Ирана. Представляя оппозицию как полностью произраильскую, эти сети влияния непреднамеренно усилили одну из самых эффективных пропагандистских линий Исламской Республики: единственная альтернатива нынешней системе — поддерживаемый Западом сионистский проект.

Медиапространство, настроенное на доверие к режиму

Эта динамика позволила режиму легко завоевать доверие аудитории левых взглядов и правозащитников, плохо знакомых с внутренней ситуацией в Иране. После событий в Газе, когда недоверие к крупным СМИ было высоким, а солидарность с Палестиной стала определяющей моральной осью, давняя позиция Исламской Республики как защитника Палестины нашла сильный отклик в медиапространстве. Когда сторонники Пехлеви называли несогласных «сионистскими агентами», комментаторы, поддерживающие режим, позиционировали себя как единственных подлинных антиимпериалистов, — даже в тот момент, когда государство осуществляло массовые убийства. Для аудитории, не обладающей глубокими знаниями об Иране, эта бинарная оппозиция «режим против сионистов» казалась логичной, что позволяло государственной версии событий циркулировать практически беспрепятственно во время информационной блокады через независимые СМИ, которым активисты, как правило, доверяют.

Тотальное отключение интернета усугубило этот дисбаланс. Поскольку жители Ирана были отрезаны от сети, на глобальных платформах были слышны только те голоса, которые вещали бесперебойно: государственные СМИ, официальные представители и хорошо финансируемые сети сторонников Пехлеви. Их нарративы доминировали не потому, что отражали реальность, а потому, что из страны не поступало никаких сообщений или свидетельств, которые могли бы им возразить.

Между тем, большинство иранцев в диаспоре, многие из которых — простые иммигранты без доступа к институциональным СМИ или крупным платформам, — оказались в аналогичном положении. Их голоса заглушаются небольшим числом очень влиятельных акторов, чья видимость объясняется ресурсами и инфраструктурой платформ, а не реальной репрезентативностью.

Январское отключение показало, что политическая власть теперь использует контроль над медийной видимостью, наравне с применением силы. Отрубив интернет, государство фактически определило, чьи страдания будут увидены, а чьи свидетельства исчезнут, не достигнув мировой аудитории. В последовавшей тишине внешние акторы, связанные с режимом или финансируемые из-за рубежа, заполнили пустоту, позволив своим версиям событий закрепиться в качестве «правды» задолго до того, как выжившие смогли заговорить. В условиях, определяемых платформами и алгоритмами, центральным вопросом становится не только то, что произошло в Иране, но и то, кто смог сделать свою версию событий видимой.