Панорамный вид на беломраморный силуэт Ашхабада. Фотография: Джон Павелка, Wikimedia Commons. CC BY 2.0

Ашхабад, столица Туркменистана, не выглядит как живой город — скорее как съёмочная площадка дорогостоящего фильма, с которой исчезли все актёры. В 2013 году Ашхабад вошёл в Книгу рекордов Гиннесса [анг] как город с самой высокой плотностью зданий, облицованных белым мрамором: впечатляющие 543 сооружения, покрытые 4,5 миллиона квадратных метров сверкающего итальянского камня.

Раскинувшийся под безжалостным солнцем Центральной Азии, город ослепляет — монохромный пейзаж башен цвета слоновой кости и позолоченных статуй создаёт образ абсолютного, неколебимого совершенства. Видео с земли показывают город поразительно идеальным, «как с картинки», но при этом он странным образом лишён хаоса, обычно присущего национальной столице.

Однако этот эстетический выбор — не просто архитектурное решение, а настоящий государственный манифест. Режим президента Сердара Бердымухамедова — фактически диктатура — использует «Белый город» как визуальный инструмент демонстрации силы и стабильности внешнему миру, скрывая глубокую изоляцию страны и её экономические проблемы. Создавая разросшуюся, стерильную среду «совершенства», власть пытается сформировать нарратив национального процветания, несмотря на то что сами улицы остаются безмолвными и безлюдными, хотя именно для людей они были якобы построены.

Парадокс стоимостью 14 млрд долларов США

Градостроительная трансформация Ашхабада обошлась в ошеломляющую сумму — по оценкам, свыше 14 млрд долларов США [анг]. Этот финансовый рывок подпитывается «голубым золотом» — запасами природного газа [анг] Туркменистана, четвёртыми по величине в мире. Правительство получает 85 процентов дохода [анг] за счёт экспорта энергоносителей в Китай, России и потенциально в Европу, но это богатство редко доходит до обычных граждан.

Жилые комплексы из белого мрамора вдоль проспекта Гаррысызлык в Ашхабаде. Фотография: Байрам А, Wikimedia Commons. CC BY-SA 4.0

Вместо этого деньги тратятся на проекты, удовлетворяющие тщеславие элит. От самого большого в мире крытого колеса обозрения [анг] до крупнейшего стадиона в форме коня [анг], — приоритеты власти очевидны. Тяга к демонстративной масштабности восходит к первому президенту страны, покойному Сапармурату Ниязову, который прославился тем, что приказал возвести ледяной дворец [анг] посреди пустыни. Сегодня эта модель сохраняется в условиях жёстко контролируемой системы, где власти объявляют о 99 процентах поддержки на выборах [анг], тогда как безработица, по оценкам, достигает 60 процентов [анг].

Результат — «Город мёртвых»: столица-рекордсмен, жить в которой по закону могут только официально зарегистрированные граждане, из-за чего новые районы остаются зловеще пустынными.

Изнанка роскоши

Хотя Ашхабад хвастается рекордным количеством фонтанных бассейнов в общественном пространстве [анг] — они работают круглосуточно, символизируя силу государства, — остальная часть Туркменистана практически высыхает. В стране нарастает гидрологический и гуманитарный кризис [анг].

Выживание нации зависит от реки Амударья — жизненно важной артерии, которая стремительно мелеет под двойным давлением: климатических изменений и неэффективного управления водными ресурсами на региональном уровне. В сельских провинциях вода становится исчезающей роскошью, тогда как в столице это декоративная игрушка, ресурс, поддерживающий пышные искусственные парки «Белого города».

Фонтанный комплекс «Огуз-хан и его сыновья». Фотография: Wikimedia Commons. Лицензия CC BY 2.0

Контраст проявляется и в нарастающем продовольственном кризисе. Прикрываясь мраморным фасадом и газовыми миллиардами, Туркменистан при этом импортирует 60 процентов продуктов питания [анг]. Средняя туркменская семья находится в ловушке гиперинфляции и хронического дефицита, отдавая 70-80 процентов совокупного дохода [анг] за базовую продуктовую корзину. «Хлебные очереди» перестали быть метафорой — это повседневная реальность. Люди проводят часы у государственных магазинов в ожидании субсидированной муки или масла, рискуя уйти ни с чем, если товар закончится.

На периферии растут масштабы попрошайничества и добычи продуктов на свалках, тогда как официальные каналы рисуют картину всеобщего достатка. Ирония в том, что пока граждане с трудом обеспечивают себя пищей, власти планируют свернуть программы субсидирования продуктов, настаивая на том, что население достаточно обеспечено, чтобы жить по законам «свободного рынка».

Системная запущенность сочетается с прямой эксплуатацией: тысячи сотрудников государственного сектора — от педагогов до медиков — принуждают сезон за сезоном вкалывать на хлопковых полях, чтобы обеспечить выполнение государственных сельскохозяйственных планов. Белый мрамор столицы буквально покоится на иссушенной земле и голодных изнурённых людях.

Под прицелом — в сети и в реальности

Разительный контраст между блистающим мрамором столицы и населением, живущим в условиях хронической нужды, не рассматривается как проблемы в условиях тоталитарной системы, сложившейся после распада СССР в 1991 году. Туркменистан — одна из самых закрытых стран мира [анг], по уровню изоляции и ограничений, возможно, сопоставимая лишь с Северной Кореей.

КНБ (тайная полиция) [анг] отслеживает каждый цифровой шаг, использование VPN — наказуемое правонарушение [анг]. Доступ к информации жёстко дозируется; иностранные издания и библиотеки [анг] ликвидируются, на их место приходят пропагандистские тексты вроде «Рухнамы» [анг] — сочинения Ниязова, которое в своё время требовали знать для трудоустройства и даже для получения водительского удостоверения.

Арка нейтралитета, украшенная позолоченной статуей бывшего президента. Фотография: Wikimedia Commons. Лицензия CC BY-SA 4.0

Контроль носит не только всеобъмлющий, но физический и ярко выраженный гендерный характер. Женщин увольняют из госсектора за макияж, накладные ресницы или «западную» одежду — в отличие от предписанной традиционной. Молодых мужчин задерживают и заставляют бриться, если их внешний вид признаётся «слишком радикальным». Даже право на выезд становится инструментом давления: государство ведёт обширный чёрный список граждан [анг], которым запрещено покидать страну. Фактически, люди заперты внутри.

Те, кто осмеливается оспаривать этот официальный нарратив, нередко «исчезают». Кампания «Докажите, что они живы!» [анг] зафиксировала более 120 случаев насильственных исчезновений [анг], включая бывшего министра иностранных дел Бориса Шихмурадова [анг] и журналистку Огулсапар Мурадову [анг], чьё тело вернули родным с явными следами пыток. В тюрьмах — например, «Овадан-Депе» [анг] — инакомыслящих ломают через изоляцию и голод, вдали от сверкающих фонтанов столицы.

Для стороннего наблюдателя Ашхабад выглядит как современный «Терезиенштадт» — поселение, которое использовал Адольф Гитлер, чтобы ввести в заблуждение инспекторов «Красного креста» — фасад, маскирующий неприглядную реальность. Архитектурная пышность Ашхабада используется как оружие — чтобы отвлечь от реальности страны, чья степень свободы оценивается в 1 балл из 100 [анг].

Трагедия «Мраморного миража» в том, что это проект тщеславия, возведённый на фундаменте дефицита. По мере ускорения климатических изменений и дальнейшего обмеления реки Амударья содержание пышных, увлажнённых фонтанами парков столицы будет выглядеть всё более абсурдным. Это урок XXI века: режим может импортировать лучшие материалы из Италии и Турции, но не сможет привезти из-за границы душу для города, выхолощенного страхом [анг].

В конечном счёте истинное величие нации измеряется не тоннами импортированного мрамора или рекордной высотой обелисков. Подлинное процветание определяется благополучием людей, продовольственной безопасностью и цифровой свободой тех, кто ходит по её улицам. Ашхабад может ослепительно сиять под солнцем, но без фундамента прав человека и человеческого достоинства он остаётся хрупким и пустым памятником избыточности.