Эта статья подготовлена при поддержке Камерунской ассоциации англоязычных журналистов (CAMASEJ) [анг] в рамках проекта, финансируемого Фондом «Открытое общество» [анг].

То, что началось в 2016 году как общественное восстание в англоязычных регионах Камеруна, деградировало до уровня прибыльного бизнеса: теперь кризис поддерживают вооружённые группировки, которые постоянно похищают мирных жителей, вымогая у родных и близких деньги. Не менее 7 884 000 долларов США (4,5 миллиарда франков КФА) попали в руки вымогателей только в 2023 году.

Всё началось с просьбы о финансовой поддержке. Телефонный звонок с неизвестного номера: так жителей англоязычных регионов Камеруна просили внести вклад в борьбу за освобождение от маргинализации. Просьбы превратились в угрозы. «Борьба» трансформировалась в полноценный бизнес. Во главе предприятия — «военные генералы». Похищения — их бизнес-стратегия. Выкуп и сборы — их прибыль. Семьи, учителя, директора школ и фермеры — «сопутствующий ущерб», живущий в страхе и бедности.

История Одри Шииньюй, рассказанная с холодным презрением, иллюстрирует суть конфликта. Когда впервые появились сепаратистские боевики — «амба-бойз» — они похитили её отца и потребовали выкуп «на поддержку борьбы». Семья заплатила выкуп, и отец вернулся. Но надежды на покой оказались иллюзией: в следующий раз боевики не требовали денег — они просто убили мужчину. Первый платёж не принёс свободы, а лишь купил немного времени. Это и есть главный парадокс войны, пожирающей собственный народ.

Жестокий конфликт между правительственными силами и сепаратистами, стремящимися к созданию независимого государства Амбазония, за девять лет (по данным Human Rights Watch [анг] на 2024 год) унёс жизни более 6000 человек [анг] и привёл к перемещению более 1,1 миллиона человек, по информации Норвежского совета по делам беженцев [анг]. Этот конфликт — широко известный как англофонный кризис [анг] — уходит корнями в историческую маргинализацию англоязычного меньшинства Камеруна франкоязычным правительством.

Начинавшиеся в 2016 году мирные протесты юристов и учителей против навязывания французского языка и правовой системы в судах и школах резко обострились после жестокого прессинга со стороны правительства.

Чем серьёзнее становился конфликт — тем более прибыльным бизнесом становилось похищение людей. Исследование 2023 года, проведённое Глобальной инициативой по борьбе с транснациональной организованной преступностью [анг] на основе данных ACLED [анг], зафиксировало почти 450 похищений ради выкупа в англоязычных регионах, что более чем вдвое превышает зафиксированные 200 случаев в 2022 году. Каждое похищение служит источником финансирования для последующего, формируя замкнутый цикл насилия и экономического отчаяния среди мирного населения. Получить актуальные статистические данные сложно из-за социальной стигматизации и страха повторных похищений при регистрации подобных инцидентов.

Человеческая рукопись

Рукопись этой военной экономики — в шрамах и умах выживших. Путь журналиста Фреда Вубема Тоха начался на дороге Бамбуи-Бабанки. Было три часа дня, когда из леса вышли трое вооружённых мужчин и остановили его, угрожая пистолетом.

Поездка на мотоцикле оказалась опасной: журналист заехал вглубь отдалённого лагеря, а боевики посчитали его «агентом Республики». Штраф: 20 500 долларов США [12,5 миллионов франков КФА] или смертная казнь. «Мне пришлось отдать пять пистолетов, каждый из которых стоил 4100 долларов США (2,5 миллиона франков КФА)», — рассказал Тох. Когда он пожаловался на бедность, боевики перешли к насилию.

They started beating me with planks and machetes… The more I pleaded, it made them angry. I saw it as their excuse to take my life.

Они стали избивать меня всем, что попало под руку… Чем больше я умолял, тем больше они злились. Мне показалось, что они просто нашли предлог, чтобы убить меня.

Его побег не был предметом переговоров. Журналиста схватили. На второй день, когда его охранял только один человек, Тоф симулировал расстройство желудка. Ему удалось остаться в одиночестве и он бежал.

I started running and I leaped over a log of wood and fractured my leg without even realizing.

Я побежал, прыгнул через бревно и сломал ногу. Сначала даже не понял, что произошло.

Три дня он полз, укрываясь под стволами деревьев, пока преследователи прочёсывали лес. В конце концов, под покровом темноты один фермер помог ему.

История его выживания — история стойкости. Однако освобождение обнажило более серьёзный, системный провал. Даже предоставив военным и администрации губернатора подробную карту места, где его удерживали, он не получил от государства никакой помощи:

I am shocked that till now nothing has been done. I learnt that the boys come out to the road everyday… and kidnap people and impose a daily levy. The population suffers.

Я глубоко потрясен тем, что до сих пор ничего не сделано. Я узнал, что эти парни каждый день выходят на улицы… похищают людей и взимают ежедневную плату. Население страдает.

Наука в основе военной экономики

Окха Насери Кловис — бывший «амба-бой», который сложил оружие и присоединился к Национальному комитету по разоружению, демобилизации и реинтеграции (NDDRC), — рассказывает, как идеология уступила место стремлению к прибыли. В интервью Global Voices он отмечает:

Civilians were never our target but became due to how expensive our generals saw it was to run a war and an army. They had to resort to feed from and hurt the very people they claimed to be protecting.

Мирные жители никогда не были нашей мишенью, но стали таковой из-за того, насколько дорогостоящим, по мнению наших генералов, было ведение войны и содержание армии. Они стали искать наживы и вредить тем самым людям, которых якобы защищали.

Кловис вспомнил об одном переломном моменте: похищении тунисских строителей на дороге Кумба-Бакасси несколько лет назад:

My General at the time, General Lake, asked for USD 147,500 [FCFA 90 million] and the company paid USD 82,000 [FCFA 50 million] cash up front.  Victims are kept and tortured in a room.

Мой тогдашний генерал, генерал Лейк, запросил 147 500 долларов США [90 миллионов франков КФА], а компания заплатила наличными авансом 82 000 долларов США [50 миллионов франков КФА]. Жертв держат и пытают в комнате.

Платежи поступают через мобильные платежные системы, а иногда и наличными, что позволяет преступникам накапливать огромные цифровые состояния. Кловис утверждает:

In a day they can smoke drugs worth over 5 million and buy guns from our suppliers in Nigeria. One bullet is over USD 4.10 [FCFA 1,800] … which is why when we kidnap someone, our goal is to get as much money as possible.

За день они могут накуриться наркотиками на сумму более 5 миллионов и купить оружие у наших поставщиков в Нигерии. Одна пуля — более 4,1 доллара США [1800 франков КФА]… поэтому, когда мы похищаем кого-то, наша цель — выдоить как можно больше денег.

У насилия — персональная цена. Годвин Беньелла, директор средней школы GBHS Atiela, заплатил дважды. По его словам, воспоминания всё ещё свежи. Первый — попытка похищения, в ходе которой его сын получил огнестрельное ранение.

 At 9 am in broad daylight… blood was oozing from my child’s leg.

В девять утра, средь бела дня… кровь текла из раны на ноге моего ребёнка.

Во второй раз Годвина и его заместителей похитили из кабинета. Им удалось спастись благодаря отчаянному блефу.

I had an iPhone and I discovered they do not like taking an Apple gadget… I told them there is a tracker in my car which will be followed.

У меня был Айфон, и я обнаружил, что они не любят забирать гаджеты Apple… Я сказал, что в моей машине установлен трекер, за которым будут следить.

Напуганные, боевики немедленно выдвинули требование миллионов. Деньги отправляла жена директора «понемногу».

Директор по академическим и исследовательским вопросам в Международной бизнес-школе Яунде и экономист Бин Жоахем Мех описывает требования выкупа как сложную экономическую систему. Он объясняет:

Ransom money moves through the local economy… via a multi-layered process that blends coercion with commerce.

Средства, выплаченные в качестве выкупа, встраиваются в локальную экономику… через сложный многоуровневый механизм, соединяющий принуждение с рыночным обменом.

Процесс начинается с ликвидации активов семьи. Затем деньги попадают в теневую экосистему. Часть немедленно «обналичивается» на повседневные нужды, «вливая незаконный капитал непосредственно в местные рынки, создавая тем самым извращенную форму экономического стимулирования под принуждением». Оставшееся инвестируется в конфликт, в оружие, логистику и зарплаты. Так люди оплачивают насилие, жертвами которого снова потом становятся. Макроэффект разрушителен. Мех говорит о «глубоких искажениях рыночных механизмов» и «хищническом перераспределении богатства», в результате которого семьи оказываются вынуждены распродавать активы, включая землю, что ведёт к воспроизводству бедности из поколения в поколение. Мех подчёркивает:

The conclusion is inescapable. Yes, ransom payments have helped sustain or even prolong the conflict. They provide a reliable, internally-generated revenue stream… Transforming kidnapping into a profitable enterprise, makes political resolution economically disadvantageous for those who profit from the ongoing instability.

Вывод напрашивается сам собой. Выплаты выкупа действительно сохраняют и даже продлевают конфликт, формируя устойчивый, генерируемый внутри системы поток доходов… Когда похищения превращаются в доходный бизнес, политическое решение конфликта становится экономически невыгодным для тех, кто наживается на хронической нестабильности.

Если ничего не менять — ничто не изменится

Сегодня Кловис — мирный активист организации My Kontri People Dem (MKPD). Он вернулся к учёбе и через несколько месяцев завершит бакалаврскую программу по транспорту и логистике. При этом он продолжает поддерживать контакт с зоной боевых действий, которую называет «нулевой точкой», убеждая местные сообщества сплотиться, заняться самозащитой и сопротивляться вооружённым группам «амба-бойз». По его словам:

The war has become a business which everyone benefits from.

Война превратилась в бизнес, от которого все получают пользу.

Он объясняет, что многие из сегодняшних генералов — «закоренелые преступники», завербованные в тюрьмах по плану, который явно свернул не туда. Их цель — обогащение, а не освобождение. «Когда похищения не приносят денег, они выходят на улицы и ловят людей для сбора налога». Идеологическая борьба иссушила себя, и на её месте теперь — ненасытное желание прибыли.

Статистика Национального комитета по разоружению, демобилизации и реинтеграции (NDDRC) [анг] показывает, что по состоянию на 15 сентября 2025 года 373 мужчины, 111 женщин и 75 детей сложили оружие и проходят процесс реинтеграции в Северо-Западном регионе, в центре Баменда. В Юго-Западном регионе, в центре Буэа, 651 мужчина, 30 женщин и 23 ребенка зарегистрированы как бывшие боевики. Губернаторы обоих регионов заявляют в СМИ, что они защищают мирное население. Но люди постоянно говорят, что чувствуют себя брошенными — вынужденными финансировать ту самую проблему, которая их убивает.

Мировой контекст

Тихий, подпитываемый выкупами кризис в Камеруне отражает то, что сегодня происходит в разных частях Нигерии, Мали и Гаити [анг], где вооружённые группировки живут за счёт похищений мирного населения. Это отражение отчётливого глобального сценария: когда война приносит прибыль — мир становится экономически невыгодным. Вялая реакция международного сообщества и усталость местных жителей сделали эту невидимую экономику страдания почти нормой. Для тысяч камерунцев же повседневная цена выживания — это страх, потери и наличные. На этом военном рынке человеческая жизнь превратилась в разменную монету, и каждый выкуп оплачивает ещё один выстрел. Пока не последуют реальные шаги, эта карусель не остановится.