Сорая Шаргхи, «Восставая под песнь нимф», 2021 год. Акрил на холсте, 152,4 × 236,2 см (60 × 93 дюйма). Фотография предоставлена художницей

На недавней выставке «Скульптура и живопись», организованной по адресу 24 Матиньон в Париже, в рамках недели Art Basel в октябре 2025 года, ирано-американская художница Сорайя Шаргхи представила бронзу, керамику и живопись в едином иммерсивном пространстве.

В экспозиции Шаргхи раскрывается сияющая вселенная, в которой переплетены мифология, память и материал. С помощью гибридных фигур, возникающих из пламени и цвета, художница изучает женское начало не как музу, а как созидательную силу. Такие работы, как «Восставая под песнь нимф» и вручную сделанные керамические стражи, создают непрерывный диалог между живописью и скульптурой, где миф переосмыслен как язык выживания и перерождения.

Рождённая в 1988 году в Тегеране и теперь живущая в Нью-Йорке, Шаргхи училась в Институте искусств Сан-Франциско, где она начала экспериментировать одновременно с живописью, скульптурой и инсталляциями. В детстве она выдумывала сложные истории и вымышленных персонажей для младшей сестры — именно эти фантазии позже стали основой её визуальной вселенной. Художница говорит: «Воображение естественным образом рождается в детстве. Я старалась никогда его не утратить. Оно всё ещё определяет мой подход к работе».

Сорая Шаргхи, работа над бронзовой скульптурой, Китай, 2025 год. Фотография предоставлена художницей

Как объясняет Сорая, её искусство — это форма восстановления и защиты: «Пока я росла в Иране — воображение было моим убежищем. Сюрреализм — это не просто творческое влияние, это способ выживания в реальности». В её визуальном языке миф становится автобиографией: каждая гибридная героиня — созданный ею самой символ стойкости, выкованный из опыта ограничений, миграции и постоянного переосмысления того, что значит быть женщиной».

Путь Шаргхи — это непрерывный диалог между дисциплиной и бунтом. Сложная поверхность её работ, светящаяся цветовая гамма и насыщенные композиции по духу напоминают эмоционально заряженные образы таких художников, как Ники де Сен-Фалль, Хайв Кахраман и Эмма Тальбот, в чьи работы также вплетены мифы, орнамент и женская субъективность с языком современности. И всё же голос Шаргхи остаётся совершенно самостоятельным: предельно личным, интеллектуально укоренённым и наполненным духовной энергией.

Сорая Шаргхи, «Восходящие нимфы», 2025 год. Роспись по глазурованному фарфору, высокотемпературный обжиг при 1280°C. 37 × 34 × 34 см (14,57 × 13,39 × 13,39 дюйма). Фотография предоставлена художницей

О своём подходе с использованием множества подручных средств Шаргхи говорит: «Каждый материал несёт собственную энергию и учит меня чему-то новому… вместе они создают карту моей духовной эволюции». В этом интервью с Global Voices Сорая рассуждает о воображении, гибридности, создании мифов, политике и поэтике женского тела, а также об алхимии глины, огня и цвета, продолжающей формировать её расширяющуюся вселенную.

Ниже приведены отрывки из интервью:

Омид Мемариан (ОМ): Вы часто описываете своё искусство как продолжение воображаемых миров из детства. Можете ли вы рассказать об опыте взросления в Иране, о том, что привело вас к рассказу историй и визуального изображения, и как это влияет на вашу творческую вселенную сегодня?

Soraya Sharghi (SS): Since childhood, I’ve always created worlds of my own. I used to invent imaginary characters and tell stories to my younger sister so vividly that she believed they were real. In many ways, I’m still that same person, only now I have more tools and languages to express those ideas. Imagination comes naturally in childhood, and I’ve made sure never to lose that. It still drives the way I work today.

When I discovered visual art, it became the safest way to express myself without being fully read. I could encode feelings and stories into symbols and gestures, communicating through images rather than words.

Growing up in Iran, in a culture where girls were often told what they could or could not say, wear, or dream, imagination became my refuge. Surrealism was not just an artistic influence; it was a way of surviving reality.

Сорая Шаргхи (СШ): Я с детства создавала свои миры, выдуманных героев и рассказывала истории младшей сестре так красочно, что она верила в их реальность. Я всё тот же человек, только теперь у меня больше инструментов и языков, чтобы выражать эти идеи. Воображение естественным образом рождается в детстве. Я старалась никогда его не утратить. Оно всё ещё определяет мой подход к работе.

Знакомство с визуальным искусством подарило мне безопасный путь к самовыражению, чтобы при этом другие не могли полностью тебя прочесть. Я могла зашифровать чувства и истории через символы и жесты, общаясь через изображения, а не слова.

Я взрослела в Иране, в культуре, где девочкам часто говорят, что они могут и чего не могут говорить, носить или мечтать. Так воображение стало моим убежищем. Сюрреализм — не просто творческое влияние; это путь к выживанию в реальности.

Сорая Шаргхи, «Вне реальности», 2017 год. Акрил на холсте, 137,16 × 137,16 см (54 × 54 дюйма). Фотография предоставлена художницей

OM: Как ваш опыт в Институте искусств Сан-Франциско изменил вашу творческую практику? Оглядываясь на прошедшее: что бы вы — после многих лет самостоятельных исследований — сделали по-другому?

SS: Studying at the San Francisco Art Institute opened a door to seeing myself from the outside. It was the first time anyone had asked me, ‘Who are you? What was your childhood like?’ I had to define myself beyond geography, language, and expectation. That process made me look at my culture from a distance — its poetry, its places, its complexities — with deeper understanding and renewed curiosity.

At SFAI, I was known for being ambitious. Even when the assignment was simple, I would push the limits of what was possible, experimenting with complex forms, mixing materials, and demanding more from myself. I explored painting, sculpture, and installation simultaneously, not knowing yet how they would merge. That experimental mindset still shapes my practice today.

At that time, I began exploring the female body in my work not as a subject of nudity or provocation, but as a space of emotion and healing. It was about reclaiming presence and voice, transforming experiences of restriction into freedom. My art became a process of healing and self-discovery, a way to turn silence into strength.

СШ: Обучение в Институте искусств Сан-Франциско позволило мне взглянуть на себя со стороны. Это был первый раз, когда кто-то поинтересовался: «Кто ты? Каким было твое детство?». Мне нужно было охарактеризовать себя вне географии, языка и ожиданий. Этот процесс заставил меня посмотреть на мою культуру с дистанции — поэзия, места, особенности — с более глубоким пониманием и обновлённым любопытством.

В институте меня знали как амбициозного человека. Даже когда задание было простым, я раздвигала пределы возможного, экспериментируя со сложными формами, смешивая материалы и требуя больше от самой себя. Я исследовала живопись, скульптуру и инсталляции одновременно, ещё не зная как они могут взаимодействовать. Экспериментальное мышление до сих пор формирует мою практику.

В то время я начала изучать женское тело в своих работах — не как объект наготы или провокации, а как пространство для эмоций и исцеления. Речь шла о возвращении присутствия и голоса, о преобразовании опыта ограничений в свободу. Моё искусство стало процессом исцеления и самопознания, способом превратить молчание в силу.

Сорая Шаргхи, «Исполнение Евы (Ева 15)», 2020 год. Акрил на холсте, 198,12 × 114,30 см (78 × 45 дюймов). Фотография предоставлена художницей

OM: Ваше искусство плавно перетекает от живописи к графике, скульптуре и керамике. Как начался этот переход между различными видами искусства, и какие новые возможности открывал для вас каждый материал с точки зрения формы, сюжетного повествования и духовного резонанса?

SS: I grew up surrounded by limitations, which is why I naturally resist them. Crossing between media feels like crossing between worlds, an act of freedom. Each material carries its own energy and teaches me something new.

Clay taught me patience and surrender. You can’t control fire; it decides what survives. Working with clay showed me that perfection is fragile and that loss can also be beautiful. Painting, on the other hand, is like facing yourself directly; it demands honesty. I believe a strong painter can do anything, because painting teaches you to see and to listen deeply.

Even when I sculpt, I think as a painter. I use glazes like pigments, layering them as if painting with fire. I love breaking rules; the chemists would tell me what not to do, and I would do it anyway, following intuition over formula. It’s that tension between discipline and rebellion that gives my work life.

Every material becomes a language for a different emotion; together, they form a map of my spiritual evolution.

СШ: Я выросла в ограничениях, а потому сопротивляюсь им. Переход между видами искусства ощущается как переход между мирами, акт свободы. Каждый материал несёт собственную энергию и учит меня чему-то новому.

Глина научила меня терпению и смирению. Вы не можете контролировать огонь; он решает, что выживет. Работа с глиной показала мне, что совершенство хрупко, а его утрата тоже может быть прекрасной. Живопись — как столкновение с самим собой; она требует честности. Я верю, что хороший художник может всё, потому что живопись учит тебя видеть и слышать глубоко.

Даже когда я леплю — я думаю как художник. Использую глазурь как пигменты, наслаивая их, будто рисуя огнем. Мне нравится нарушать правила; химики сказали бы мне не делать этого, но я бы всё равно делала, следуя интуиции, а не формуле. Это то самое напряжение между дисциплиной и бунтом, которое может вдохнуть жизнь в мои работы.

Каждый материал выражает отдельную эмоцию, а вместе они создают карту моей духовной эволюции.

Сорая Шаргхи, «Мыслитель», 2023–2024 годы. Акрил на холсте, 226,6 × 183 см (89,21 × 72,05 дюйма). Фотография предоставлена художницей

ОМ: В этом году вы провели несколько месяцев в Китае, где начали более углублённо работать с керамикой, исследуя материал и межкультурные пересечения. Как этот контекст повлиял на ваше понимание глины, ремесленной традиции и самого процесса создания формы?

SS: When I arrived in Jingdezhen, China, the ancient city of porcelain, I was carrying many emotions, especially as war and unrest were unfolding in Iran. I spent my first weeks in silence, letting my hands speak through clay. The rough, raw textures that appeared on my female figures came directly from that state, pressing, coiling, almost sculpting my emotions into form.

Jingdezhen was transformative. The city breathes clay; every family, every street carries that energy of making. People there had such humility and devotion to their craft. Each artisan mastered one small gesture with perfection; it was deeply spiritual.

It wasn’t only about learning technique; it was about listening to clay, to silence, to the rhythm of making. In China, I learned to slow down, to let the material lead me. The people’s energy, pure, generous, grounded, reminded me that mastery is not control, it’s harmony.

СШ: Когда я приехала в Цзиндэчжэнь, древний китайский город фарфора, я очень переживала, особенно потому что в Иране разгорались война. Первые недели я провела в тишине, давая возможность своим рукам говорить через глину. Грубые, необработанные текстуры, которые появились на моих женских фигурах, возникли непосредственно из этого состояния, когда я сжимала, скручивала, придавала своим эмоциям форму.

Цзиндэчжэнь меня изменил. Город дышит глиной; каждая семья, каждая улица несут в себе эту энергию созидания. Люди там отличаются смирением и преданностью ремеслу. Каждый мастер доводил до совершенства один маленький жест, это было глубоко духовно.

Речь шла не только об изучении техники, но об умении прислушиваться к глине, к тишине, к ритму созидания. В Китае я научилась замедляться, позволила материалу вести меня. Энергия людей чистая, щедрая, заземлённая напоминала мне, что мастерство это не контроль, а гармония.

«Я», 2025 год. Бронза. Сорая Шаргхи: «Материал, с которым я давно мечтала работать из-за его долговечности, веса и истории. Эта скульптура называется “Я” — автопортрет в разных формах, включающий всех персонажей, эмоции и воображаемых существ, которые живут во мне. Архив внутреннего голоса, выкованный в огне». Фотография Лэй Цзяньчжуна, предоставлено художницей

ОМ: Ваши работы изображают гибридные женские фигуры, в которых сочетаются человеческие черты, животные и мифологические атрибуты. Как вы пришли к такому мифопоэтическому визуальному языку и как это отражает ваш жизненный опыт как иранской женщины, живущей в разных мирах?

SS: Mythology has always been close to me. Growing up in Iran, myths were everywhere, stories of angels, heroes, and gods that shaped how we saw the world. But as a woman, I was always told who to be within those stories. So I started rewriting them.

My figures are self-created myths, hybrid guardians who protect, transform, and evolve. They often carry both beauty and pain, because that’s how survival feels. Growing up, I learned to change shapes to adapt, to mask, to survive. That transformation became my visual language.

Iran itself is surreal, a place of contradictions where dreams and restrictions coexist. My work channels that paradox, creating new beings that belong to no nation or time. They are every woman who has had to become many things to exist freely.

CШ: Мифология всегда была мне близка. В моём детстве, в Иране, мифы были повсюду — истории об ангелах, героях и богах, которые формировали наш взгляд на мир. Но как женщине, мне всегда говорили, кем я должна быть в этих историях. Поэтому я начала переписывать их.

Мои герои — созданные мной мифы, гибридные хранители, которые защищают, изменяются и развиваются. Они часто несут в себе как красоту, так и боль, потому что это то, как ощущается выживание. Взрослея, я научилась менять форму, чтобы адаптироваться, маскироваться, выживать. Трансформация стала моим визуальным языком.

Сам Иран сюрреалистичен, это место противоречий, где сосуществуют мечты и ограничения. Мои работы отражают этот парадокс, создавая новые существа, не принадлежащие ни одной нации или времени. Это каждая женщина, которой пришлось стать многим, чтобы существовать свободно.

Сорая Шаргхи, «Она держит, она продолжает», 2025 год. Роспись по глазурованному фарфору, высокотемпературный обжиг при 1280°C. 37 × 34 × 34 см (14,57 × 13,39 × 13,39 дюйма). Фотография предоставлена художницей

ОМ: Ваши недавние керамические работы переосмысляют «Sofal-e Berjasteh» — древнюю персидскую традицию тиснения и глазурования керамики. Как вы возрождали и меняли эту технику в собственной практике? 

SS: In my ceramic practice, I explore several different techniques. One is the Sofal-e Berjasteh-inspired work, which is an entirely new and separate process from my other clay pieces. Another includes my sculptural figures, female heads and torsos shaped by hand, where I leave the rough textures and my fingerprints visible. I also experiment with painting on vessels and forms, using glazes like watercolors to achieve layered, fluid surfaces. Each method opens a different dialogue between tradition, body, and emotion.

A few years ago, in Isfahan, I came across simple old ceramic cups that I had seen since childhood but never truly looked at. This time, they spoke to me. I became fascinated by their embossed glaze, “Sofal-e Berjasteh”, and imagined translating my paintings into this ancient craft. Since then, I had been dreaming of creating such a piece, and finally, I did.

I painted with glazes like mosaic-like colors, building the image shape by shape, entirely by hand, and creating this piece was a complete joy.

Clay remembers touch; it holds your presence long after you’re gone. The cracks, the pressure marks, even the broken pieces, they all become part of the story. Working with clay is like working with life itself: you shape it, it resists, and together you become something new.

СШ: В керамической практике я работаю в нескольких разных техниках. Одна из них вдохновлена «Sofal-e Berjasteh» и представляет собой совершенно новый и отдельный процесс по сравнению с другими моими работами с глиной. Другая линия — скульптурные фигуры: женские головы и торсы, сформированные вручную, где я намеренно оставляю грубую фактуру и видимые отпечатки пальцев. Я также экспериментирую с росписью сосудов и форм, используя глазурь как акварель — чтобы добиться многослойных, текучих поверхностей. Каждый из этих методов открывает свой диалог между традицией, телом и эмоцией.

Несколько лет назад в Исфахане я наткнулась на простые старые керамические чашки, которые видела с детства, но никогда не рассматривала по-настоящему. В этот раз они со мной заговорили. Я была очарована их рельефной глазурью «Sofal-e Berjasteh» и представила, как могла бы соединить свои картины с этим древним ремеслом. С тех пор я мечтала создать подобное изделие, и, наконец, мне это удалось.

Я рисовала глазурью как мозаичными красками, формируя образ форма за формой, и процесс творчества доставлял огромное удовольствие.

Глина помнит прикосновения; она сохраняет вашу ауру долгое время  после вашего ухода. Трещины, вмятины, даже разбитые куски, — все они становятся частью истории. Работа с глиной — работа с жизнью в целом: вы формируете её, она сопротивляется и вместе вы становитесь чем-то новым.

Сорая Шаргхи, «История триумфа», 2020 год. Акрил на холсте, 121,92 × 187,96 см (48 × 74 дюйма). Фотография предоставлена художницей

ОМ: На вашей последней выставке представлены монументальные керамические скульптуры и созданные вручную фигуры, которые восстают из огня и выживают. Что эта новая серия работ представляет для вас с точки зрения смелости, уязвимости и творческого риска?

SS: This body of work was born from fire. Clay can only find its strength through burning. That process mirrors my own journey as a woman and artist, facing pressure, loss, and transformation until something new emerges.

These sculptures embody survival. They are spirits that rise from destruction and continue to sing. Each crack or glaze run becomes a testimony to endurance. I see them as self-portraits of resilience, vulnerable, yet unbreakable.

Creating them required courage because I had to let go of control and trust the elements. Fire became my collaborator. It tested my patience, my ego, my sense of perfection. What remained after the firing was the essence, truth stripped of pretense. That’s what this series is about: rising, not untouched, but reborn.

СШ: Эта часть работы родилась из огня. Глина может обрести свою силу только через обжиг. Такой процесс отражает мой собственный путь как женщины и художника, сталкивающегося с давлением, утратой и трансформациями до того, как возникнет что-то новое.

Эти скульптуры олицетворяют выживание. Они — духи, восстающие из разрушения и продолжающие петь. Каждая трещина или потёкшая глазурь — подтверждение их выносливости. Я вижу в них автопортреты устойчивости, уязвимые, но несокрушимые.

Их создание требовало мужества, потому что мне пришлось отказаться от контроля и довериться стихиям. Огонь стал моим соратником. Он испытывал моё терпение, моё эго, моё стремление к совершенству. То, что осталось после обжига — сущность, истина, лишённая притворства. Вот о чём эта серия: о возрождении, не нетронутом, а заново рождённом.

Сорая Шаргхи, «Сумеречная интерлюдия», 2022 год. Акрил на холсте, 139,7 × 223,52 см (55 × 88 дюймов). Фотография предоставлено художницей

ОМ: В «Восставая под песнь нимф» (2022 год), память, мифы и детство сливаются в космическую панораму. Как развивалась эта работа и что её связь с «Одой о предчувствии бессмертия» Уордсуорта говорит о вашем отношении ко времени, воображению и перерождению?

SS: “Rising with the Song of Nymphs” is about remembering the language of the soul. When I read Wordsworth’s “Ode: Intimations of Immortality,” I felt deeply connected to his idea that childhood is a sacred memory, a place where we once saw the divine clearly, before forgetting it.

The idea for this painting actually came from an old traditional Iranian children’s game that I used to play. In this game, children form a circle while one girl sits in the middle, often pretending to cry, and the others sing for her to rise and rejoin the group. The game has many local variations across Iran and traces back to ancient ritual and performative traditions, part play, part symbolic enactment of emotion, separation, and reunion. The circle represents community; the central figure embodies longing, loss, or transformation; and when she finally stands, it becomes a moment of healing and rebirth.

Long after creating the painting, I came across Wordsworth’s poem, and it resonated so deeply. It expressed exactly what the painting had already revealed to me: that imagination is a bridge to that early, divine connection we once felt in childhood.

In this work, the nymphs represent both innocence and wisdom; they rise from memory like guardians of light. The painting became a conversation between my past and present selves, between myth and rebirth.

Some of the ceramic pieces in the exhibition carry this same spirit; their painted surfaces were inspired by “Rising with the Song of Nymphs,” echoing its imagery and rhythm in a new material form. Through clay and fire, those visions became tangible, as if fragments of the painting found a second life in three dimensions.

СШ: «Восставая под песнь нимф» — это воспоминания о языке души. Когда я прочитала «Оду о предчувствии бессмертия» Уордсуорта, я почувствовала глубокую связь с его идеей о том, что детство — святая память, место, где мы когда-то видели божественное, но забыли после.

Идея этой картины на самом деле пришла из старой иранской детской игры. Дети встают в круг, а одна девочка сидит в середине, притворяясь, что плачет. Остальные ей поют, призывая встать и присоединиться к группе. У игры множество локальных вариаций по всему Ирану, она восходит к древним ритуалам и традициям представлений. Отчасти игра, отчасти символическое воплощение эмоций, разлуки и воссоединения. Круг изображает сообщество; человек в центре — тоску, утрату или изменение. Когда девочка наконец поднимается — это момент исцеления и перерождения.

Спустя много лет после создания картины я наткнулась на стихотворение Уордсуорта, и оно глубоко меня затронуло. Оно выражало именно то, что картина уже открыла: воображение — это мост к той ранней, божественной связи, которую мы когда-то чувствовали в детстве.

В этой работе нимфы олицетворяют и невинность, и мудрость; они восстают из памяти как хранители света. Картина стала беседой между моим прошлым и настоящим, между мифом и перерождением.

Некоторые из керамических работ на выставке несут тот же дух. Роспись на поверхности вдохновлена произведением «Восставая под песнь нимф», отражает его образы и ритмику в новой материальной форме. Через глину и огонь эти видения стали осязаемыми, будто фрагменты картины обрели вторую жизнь в трёх измерениях.

Сорая Шаргхи в своей студии в Нью-Йорке, работа над «Возрождением радуги из болота», 2023 год. Фотография предоставлена художницей

ОМ: В «Она держит, Она продолжает» (2025 год), фигура появляется как защитник и создатель. Что это говорит о выносливости, трансформации и женственности как созидательной силе?

SS: In “She Holds, She Continues,” the female figure is not passive; she is the source. She carries the weight of creation and the tenderness of care. Her gesture of holding is both an embrace and an act of power.

The imagery and characters evolved from “Rising with the Song of Nymphs,” which features girls holding hands in a circle as symbols of unity, rebirth, and feminine strength. Now, these themes are expressed in a new form through a ceramic technique I developed. This technique involves thousands of small, hand-shaped elements, each resembling a brushstroke, a cell, or a heartbeat, which merge to create a vibrant, living surface.

The initial spark came from Naghsh-e Berjasteh, the Persian embossed-design tradition, but I transformed its spirit into something my own. While inspired by the sense of relief and layered texture, the technique and visual language are new.

Through this process, the figures rise again, transformed by fire, yet still connected by touch. The work speaks to the generative force of the feminine — how creation continues quietly and powerfully through repetition, care, and persistence.

СШ: В «Она держит, Она продолжает», женская фигура не пассивна, она — источник. Она несёт бремя созидания и нежность заботы. Её жест объятий — это одновременно принятие и проявление силы.

Образы и персонажи развились из работы «Восставая под песнь нимф», где девушки держатся за руки в кругу как символ единства, перерождения и женской силы. Теперь эти темы выражены в новой форме, через разработанную мной керамическую технику. Эта техника включает в себя тысячи маленьких элементов, созданных вручную, каждый из которых отражает мазок кисти, клетку или сердцебиение, которые, соединившись, создают яркую, живую поверхность.

Первый импульс дала «Naghsh-e Berjasteh», персидская традиция рельефного узора, но я преобразовала её во что-то своё. Вдохновлённые ощущением рельефа и многослойной текстурой, техника и визуальный язык — новые.

В этом процессе фигуры возрождаются, изменённые пламенем, но связанные прикосновениями. Работа говорит о созидательной силе женского начала — о том, как тихо и мощно продолжается созидание благодаря повторению, заботе и стойкости.