Председатель КНР Си Цзиньпин с лидерами пяти центральноазиатских государств на саммите «Китай — Центральная Азия» 2023 года в Сиане, Китай. Лицензия: CC BY 3.0, Wikimedia Commons

Эта статья подготовлена в рамках программы Global Voices Climate Justice («Global Voices: Климатическая справедливость»), которая объединяет журналистов из стран с китайскоязычным населением и стран глобального большинства для изучения влияния китайских проектов за рубежом. Другие материалы по теме — здесь.

Последние двадцать лет Китай активно движется к тому, чтобы стать важнейшим игроком Центральной Азии — на дипломатическом, торговом и политическом уровне. В то время как страны бывшего советского блока испытывают трудности с экономическим и политическим ростом, Китай инвестирует в различные отрасли промышленности региона, включая производство электромобилей [анг], переработку отходов, возобновляемую энергетику, горнодобывающую промышленность и другие.

Global Voices обсудили меняющуюся роль Китая в регионе с Эльжбетой Прон, доцентом Силезского университета в Катовице (Польша), имеющей степень магистра китаеведения (Университет Адама Мицкевича в Польше), вторую степень магистра национального развития Национального университета Тайваня и докторскую степень по современному китаеведению Ноттингемского университета. Эльжбета исследует китайско-центральноазиатские отношения через призму Шанхайской организации сотрудничества и инициативу «Один пояс, один путь» (BRI [анг]) – китайского проекта по развитию и взаимодействию между странами. Интервью отредактировано для краткости и ясности.

GV: Что побудило Китай двинуться в Центральную Азию в рамках инициативы «Один пояс, один путь»? Чем Центральная Азия отличается от других регионов?

Elzbieta Pron (EP): The most immediate answer to this question would be that Central Asia has commonly been assessed as a “testing ground” for various Chinese strategies and projects. Central Asia is close enough in terms of geography to develop various initiatives, in which geographical proximity matters (security cooperation, transportation, etc), yet distant enough in political, cultural, and ethnic terms to pose a diplomatic challenge to China. If China manages to make it in Central Asia, it should manage to reach its goals elsewhere as well.

A map of Central Asia and China. CC BY-SA 3.0, via Wikimedia Commons.

In 2013, China could have counted on the initiative being welcomed and
awaited in Central Asia. Although Central Asia was very reluctant towards the greater economic presence of China in the region in the 1990s and 2000s, in 2013, its perspective was different. The decisive factor for it was the establishment of the Russian Customs Union in 2010 (in 2015 institutionalized as the Eurasian Economic Union), which had given citizens of its member states facilitated entry to the Russian market and provided a number of trade facilitations, yet — importantly — making trade with China much more complicated and tying the entire CA region closer to Russia. This was not what Central Asian governments planned and intended for, as their foreign and economic policies were all about “opening up” to all directions. And that is where global infrastructure and connectivity projects such as BRI fit perfectly. It was just the right timing for such an initiative.

Most governments of Central Asia (save for Kyrgyzstan) were relatively
predictable, stable, and long-term authoritarian governments, the type of ideal partners for China to develop big, costly, and sometimes lengthy projects. Despite relatively widespread Sinophobic sentiments in the region, these popular voices had had a very limited impact on foreign policy-making between the CA governments and China.

And finally, Central Asia, especially Kazakhstan, has had very attractive geographical
features for China to promote and develop infrastructure connectivity. Not only does it share a long border with the most urbanized parts of China’s Xinjiang Uyghur Autonomous Region, but it also stretches all the way to the Caucasus, not far from Ukraine.

Эльжбета Прон (ЭП): Самый очевидный ответ на этот вопрос: Центральная Азия обычно рассматривается как «испытательный полигон» для различных китайских стратегий и проектов. Её местоположение удобно для развития инициатив, для которых географическая близость имеет решающее значение (сотрудничество в области безопасности, транспорт и т. д.), но при этом страны региона достаточно далеки в политическом, культурном и этническом плане, чтобы это оставалось испытанием для Китая на дипломатическом уровне. Если Поднебесной удастся добиться успеха в Центральной Азии, то и на других территориях всё пройдёт гладко.

Карта с указанием стран Центральной Азии и Китая. CC BY-SA 3.0, Wikimedia Commons

В 2013 году Китай мог рассчитывать на то, что Центральная Азия с энтузиазмом воспримет новые инициативы. Хотя в 1990-х и 2000-х годах регион не приветствовал расширение экономического присутствия Китая в регионе, позже эта позиция изменилась. Решающим фактором в этом контексте стало создание в 2010 году Таможенного союза с Россией [анг] (в 2015 году преобразованного в Евразийский экономический союз), который облегчил гражданам государств-членов доступ на российский рынок и предоставил ряд торговых льгот, однако при этом значительно усложнил торговлю с Китаем и ещё больше привязал регион Центральной Азии к России. Это не входило в планы и намерения правительств стран Центральной Азии, поскольку до этого момента опорой их внешней и экономической политики была «открытость» для всех направлений.  Таким образом глобальные инфраструктурные и взаимосвязанные проекты, такие как «Один пояс, один путь», идеально вписывались в эту ситуацию. Время оказалось самым подходящим.

Большинство правительств Центральной Азии (за исключением Кыргызстана) — с их относительно предсказуемыми, стабильными и долгосрочными авторитарными правительствами — были идеальными партнёрами для Китая в реализации крупных, дорогостоящих и порой длительных проектов. Довольно распространённые среди населения региона синофобские настроения на формирование внешней политики между правительствами стран Центральной Азии и Китаем практически не влияли.

И наконец Центральная Азия — в частности, Казахстан — особенно привлекательна для Китая с географической точки зрения, в контексте развития инфраструктурных связей. Регион не только примыкает к наиболее урбанизированным частям Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая, но его границы простираются до Кавказа, почти до Украины.

GV: В чём заключаются основные различия в реализации BRI в государствах Центральной Азии, и насколько эти различия зависят от особенностей их отношений с Россией?

EP: From the perspective of Central Asia, the BRI has had several features that have made it particularly valuable and in line with Central Asian policies. All Central Asian countries (with the exception of Turkmenistan, which had long adhered to the so-called political neutrality) have framed their foreign policies around a multi-vectoral outlook and connectivity. Kazakhstan, due to its location between geographical Asia and Europe, has been additionally driven by “Eurasianism” as its guiding principle.

What is more, all five Central Asian landlocked states were particularly focused on turning the limitations of being “landlocked” into advantages of being “landlinked”; to be an inseparable part of global connectivity networks and beneficiaries of them.

In that context, the cross-regional connectivity projects, like BRI, played out very well.
Although clearly orchestrated, administered, and funded by China, the BRI was intended and developed as a global project, opening its partner states to other regions, not tying them to China. Central Asian governments seemed convinced that engagement in the BRI would help them reach their own policy priorities. By giving as little as necessary, with China’s money and projects, they will achieve as much as possible.

ЭП: Для стран Центральной Азии инициатива «Один пояс, один путь» ценна тем, что хорошо вписывается в их стремление проводить многовекторную политику и развивать связи с разными регионами. Все государства Центральной Азии (за исключением Туркменистана, который долгое время сохранял так называемый политический нейтралитет) придерживаются такой линии во внешней политике. А Казахстан, находясь между Азией и Европой, дополняет этот подход принципом «евразийства».

Более того, каждое из пяти центральноазиатских государств, не имеющих выхода к морю, сосредотачивается на том, чтобы ограничения, связанные с отсутствием выхода к морю, обратить в преимущества «сухопутных связей» — стать неотъемлемой частью глобальных сетей и их бенефициарами.

В этом контексте успешными оказались именно межрегиональные проекты по развитию связей, такие, как «Один пояс, один путь». Хотя BRI явно организована, администрируется и финансируется Китаем, она была задумана и разработана как глобальный проект, открывающий государства-партнёры другим регионам, а не привязывающий их к Китаю. Правительства стран Центральной Азии, похоже, были убеждены, что участие в «Одном поясе, одном пути» поможет им добиться собственных политических целей. Добиться максимума, выделяя средства по минимуму и используя китайские деньги и проекты.

GV: Как изменился подход к возобновляемым источникам энергии за последнее десятилетие? Какую роль возобновляемые источники энергии играют в общих приоритетах Китая?

Elzbieta: There are two interrelated yet different aspects of this question. The first is China’s overall approach to renewable energy, and the second is its approach to cooperation on renewable energy with external partners.

When it comes to China’s approach to renewable energy in general, China has been very supportive of it. The first reason for this is China’s overall energy policy, which has always sought diversification of energy resources, mainly due to China’s limited domestic potential in energy. While China possesses large (yet limited) coal supplies, its potential in other energy resources is modest, perhaps with the exception of abundant hydropower, which now makes about 15 percent of China’s energy portfolio.  Secondly, due to its vast size and natural features, renewable energy — as exemplified by hydropower — has had a huge potential in China, although we should remember that China’s energy needs are also immense. And finally, China has constantly strived for its international status and image of a responsible member of the international community.

When we look at cooperation on renewable energy, we should, however, also look at it
through the lens of China’s overall foreign policy, especially towards countries striving for innovation and international status. In such cases, China is often not a direct beneficiary of cooperation on green energy, yet such cooperation (e.g., photovoltaic plants or wind farms built by Chinese firms) is more of a political tool. It demonstrates China’s commitment to the much-praised “harmonious development of the world” [as stated by Chinese President Xi Jinping], its serious approach to smaller and poorer states, which are treated as partners in modern and innovative technologies, and where China is a bearer of such technologies (often for an exchange of certain goods or benefits).

ЭП: Здесь можно выделить два взаимосвязанных, но при этом различающихся аспекта: во-первых, общий подход Китая к возобновляемой энергетике, и во-вторых, его подход к сотрудничеству с внешними партнёрами в этой сфере.

Что касается вопроса о возобновляемой энергетике в целом, то Китай очень активно её поддерживает. Во-первых, это обусловлено общей энергетической политикой Китая, всегда стремившегося к диверсификации энергоресурсов, главным образом из-за ограниченного внутреннего энергетического потенциала. Хотя в Поднебесной значительные (пусть и ограниченные) запасы угля, потенциал в других энергоресурсах невелик, за исключением, пожалуй, гидроэнергетики, которая в настоящее время составляет около 15 % энергетического портфеля Китая. Во-вторых, обширная территория и природные особенности дают Китаю колоссальные возможности для развития ВИЭ, прежде всего гидроэнергетики — хотя и потребляет Китай не меньше. И последнее: Пекин неустанно работает над тем, чтобы выглядеть на мировой арене ответственным и надёжным игроком.

Рассматривать сотрудничество в сфере ВИЭ имеет смысл через призму общей внешней политики Китая, особенно в отношении стран, стремящихся к технологическому развитию и большему весу на мировой арене. В таких случаях Китай не всегда получает прямую выгоду от зелёных проектов, но такие инициативы — будь то солнечные станции или ветропарки, построенные китайскими компаниями — становятся политическим инструментом. Они помогают Пекину продемонстрировать приверженность идее «гармоничного мирового развития» [как заявил председатель КНР Си Цзиньпин — кит] и показывают, что даже небольшие и экономически слабые страны воспринимаются как партнёры в области современных технологий, которые Китай готов предоставлять в обмен на определённые выгоды.

GV: Изменилось ли отношение к проектам в области возобновляемой энергетики за последнее десятилетие? В отдельных странах Центральной Азии?

EP: In short — yes. This is especially true for Kazakhstan and Uzbekistan, which both have significant amounts of natural gas (Uzbekistan) and crude oil (Kazakhstan). In the past five to six years, however, both countries have become very interested in developing renewable energy. This approach has been driven by several factors. First, both gas and oil resources are limited, and a responsible state should have a more far-reaching energy policy.  Second, despite the amount of these traditional resources, neither Uzbekistan nor Kazakhstan is able to provide full energy security to its
citizens. While both governments used to enjoy revenue from the sale of oil and gas, the very citizens of both states have experienced energy shortages and frequent blackouts, which eventually also caused protests and complaints against the government policies.

The situation looks very different for Kyrgyzstan and Tajikistan, two early birds to
renewable energy. Both states are mountainous with virtually no oil, gas, or even major coal assets, yet both have abundant hydropower potential. While both Tajikistan and Kyrgyzstan had sought opportunities to develop renewable energy projects since the early 1990s, they had not managed to utilize the full potential of their rivers. The primary reason for it is the underdevelopment of economies of both states, lack of funds, but also the inability to provide a basic security for foreign companies working in Tajikistan and Kyrgyzstan, especially in remote areas where such hydropower plants would be located. Another reason was political and economic pressure from Uzbekistan, especially in the 1990s and 2000s, which warned both smaller neighbors not to engineer the streams of its rivers too much due to potential droughts it could cause in an already water-scarce Uzbekistan. Ironically, as of 2025, Uzbekistan is one of the most active Central Asian states in hydropower energy along the Pskem River.

ЭП: Если очень коротко, то да. Это особенно актуально для Казахстана со значительными запасами сырой нефти и Узбекистана — с запасами природного газа. Однако в последние пять-шесть лет обе страны стали проявлять большой интерес к развитию возобновляемой энергетики. Этот обусловлено несколькими факторами. Во-первых, ресурсы газа и нефти ограничены, и ответственное государство должно проводить более масштабную энергетическую политику. Во-вторых, несмотря на объём этих традиционных ресурсов, ни Узбекистан, ни Казахстан не могут обеспечить полную энергетическую безопасность своим гражданам. Хотя оба правительства раньше получали большую выгоду от продажи нефти и газа, граждане жили в условиях энергетического дефицита и частых отключений. Отсюда народные протесты и жалобы на политику правительства.

Ситуация в Кыргызстане и Таджикистане — а это два «первопроходца» в области возобновляемой энергетики — выглядит совершенно иначе. Оба государства расположены в горных районах, практически без запасов нефти, газа и даже угля, но при этом обладают значительным гидроэнергетическим потенциалом. Хотя и Таджикистан, и Кыргызстан искали возможности для развития проектов в области возобновляемой энергетики с начала 1990-х годов, им не удалось полностью реализовать потенциал своих рек. Основная причина — неразвитость экономик обоих государств, нехватка финансирования, а также неспособность обеспечить базовую безопасность для иностранных компаний, работающих в Таджикистане и Кыргызстане, особенно в отдалённых районах, где предполагалось строительство таких гидроэлектростанций. Есть и ещё одна причина — политическое и экономическое давление со стороны Узбекистана, особенно в 1990-х и 2000-х годах. Страна убеждала обоих менее крупных соседей не слишком активно проектировать русла своих рек из-за потенциальных засух, которые это могло вызвать в и без того испытывающем дефицит воды Узбекистане. По иронии судьбы, по состоянию на 2025 год Узбекистан — одно из наиболее активных государств Центральной Азии в сфере гидроэнергетики на реке Пскем.

GV: В эпоху, которую некоторые называют новой холодной войной, каким, по вашему мнению, станет будущее инициативы «Один пояс, один путь» в Центральной Азии? Замечаете ли вы усиление противодействия экологической политике Китая в этом регионе?

EP: I do anticipate that China will continue to be an active promoter of all BRI projects in the region, and that the region will continue to be its main partner. This is primarily because there is a great sense of close, long-term, and beneficial political cooperation between the Chinese and Central Asian governments, all authoritarian, and all with expectedly long leaderships. Even Turkmenistan, which had long stayed away from Chinese initiatives in the region, is increasingly involved in cooperation with China.

But there are two deep cracks in this picture. First, despite very thorough political cooperation between all six governments, Central Asian governments are clear that they are after connectivity and “landlinking” and not after tying themselves to China. Additionally, Central Asian governments (especially Uzbekistan and Kazakhstan) act in a very pragmatic, opportunistic manner, and seem to be willing to cooperate with China on BRI and elsewhere as long as it is profitable to them. This also applies to environmental policies and renewable energy, in which China is an important partner.

The second is a more horizontal crack between Central Asian governments and
its populaces, which are often deeply unhappy about state policies. They view these policies as against national interests, while seeing China as a predatory state with unclear intentions. Although China abstains from meddling in these internal matters of Central Asian domestic policy, it does experience a backlash while local populations manage to successfully press on local governments to revoke pro-Chinese policy changes, land leases, or parts of agreements that were supposed to remain undisclosed to the public.

ЭП: Я полагаю, что Китай продолжит активно продвигать все проекты инициативы «Один пояс, один путь» в регионе, который останется его основным партнёром. Это обусловлено прежде всего глубоким пониманием тесного, долгосрочного и взаимовыгодного политического сотрудничества между правительствами Китая и стран Центральной Азии. Все государства авторитарны, их лидеры, как ожидается, ещё долго пробудут у власти. Даже Туркменистан, который долгое время воздерживался от участия в китайских инициативах, всё активнее сотрудничает с Поднебесной.

Однако эту картину портят две глубоких трещины. Во-первых, несмотря на очень тесное политическое сотрудничество между всеми шестью правительствами, власти стран Центральной Азии чётко заявляют, что стремятся к интегрированности и «наземным связям», а не к привязке к Китаю. Кроме того, правительства стран Центральной Азии (особенно Узбекистана и Казахстана) действуют весьма прагматично и оппортунистически: они готовы сотрудничать с Китаем в рамках инициативы «Один пояс, один путь» и других направлений, но только пока это им выгодно. Это касается также вопросов экологической политики и возобновляемых источников энергии, где Китай — важный партнёр.

Во-вторых, существует горизонтальный раскол между правительствами стран Центральной Азии и их населением, которое часто глубоко недовольно государственной политикой. Люди считают её противоречащей национальным интересам, а Китай — хищным государством с сомнительными намерениями. Китай формально воздерживается от вмешательства во внутреннюю политику стран Центральной Азии, однако всё равно получает превентивный удар: местному населению удаётся принудить правительства отменять прокитайские меры, сделки по аренде земель и части соглашений, которые скрывают от общественности.