Лора Джаспер. Фотография: Ванчо Джамбаски, CC BY NC [рус]

Это интервью Элиды Зылбеари было опубликовано на сайте Antidisinfo.net в рамках региональной инициативы «Антидезинформационный центр Западных Балкан» 12 ноября 2025 года. Отредактированная версия материала предлагается на Global Voices в рамках соглашения об обмене контентом с фондом «Метаморфозис».

Характер иностранного вмешательства фундаментально меняется. Лора Джаспер, ведущий эксперт по манипулированию информацией и иностранному вмешательству (FIMI) Центра стратегических исследований Гааги (HCSS), в интервью Antidisinfo.net отмечает, что главная стратегическая угроза, связанная с генеративным ИИ, заключается в беспрецедентной скорости, масштабе и уровне персонализации дезинформационных кампаний. По её словам, сегодня установить, кто стоит за сложными атаками, можно лишь с определённой долей вероятности, поскольку акторы всё чаще используют прокси и коммерческие инструменты. Во всей Европе и Индо-Тихоокеанском регионе злоумышленники бьют по одной и той же слабой точке — высокой зависимости от коммерческих платформ и глубоким разломам общественного доверия. Джаспер также подчёркивает, что для оценки воздействия необходимо переходить от измерения мнений к проверке реальных изменений поведения, которые являются конечной целью дезинформационных кампаний.

Элида Зылбеари (ЭЗ): Как генеративный ИИ радикально меняет ситуацию для внешних игроков? Проще говоря, какова стратегическая угроза ИИ для наших демократий?

Laura Jasper (LJ): Put very simply, GenAI poses challenges on the following aspects: 1) speed at which disinformation is disseminated, 2) scale at which it is spread, and 3) how it allows for the ‘personalization’ of messages. Meaning that it becomes easier to tailor messages at a large scale for different target audiences.  

Лора Джаспер (ЛД): Если говорить очень просто, генеративный ИИ создаёт проблемы в трёх аспектах: 1) скорости распространения дезинформации, 2) масштабе её распространения и 3) возможности «персонализации» сообщений. То есть, теперь значительно легче массово адаптировать сообщения под разные целевые аудитории.

ЭЗ: При анализе дезинформационной кампании, насколько сложно однозначно сказать: «Это сделала такая-то страна или группа»? Какие именно данные необходимы аналитикам, чтобы точно установить, кто стоит за сложной атакой?

LJ: The question of attribution is more often one of probability rather than it is a binary/clear cut decision. Therefore we speak in terms of ‘it is likely that’ rather than very matter-of-factly stating with 100 percent certainty that one actor did it. This is because adversaries increasingly make use of  proxies, false flags and commercial tools (including GenAI). It is much more feasible and workable for an analyst to assign confidence levels (e.g., low/medium/high) rather than absolute certainty. There does not exist one specific tool or piece of information that will magically make the question of attribution easier to solve. Assigning probabilities, communicating these and publishing the basis of the evidence that analysts gather is a way we can preserve credibility and also build our knowledge base by sharing this with other parties.

ЛД: Атрибуция сегодня — это в первую очередь работа с вероятностями, а не с однозначными «да/нет». Поэтому мы говорим «скорее всего…», а не заявляем категорично, будто со стопроцентной уверенностью идентифицируем виновника. Это связано с тем, что злоумышленники всё чаще маскируются: используют прокси, запутывают следы, применяют коммерческие инструменты, включая генеративный ИИ. Аналитику в такой ситуации проще и правильнее выставлять уровни уверенности — низкий, средний, высокий — чем утверждать что-то с абсолютной уверенностью. Нет ни одного инструмента или «волшебного» набора данных, который сделал бы атрибуцию простой. Присвоение вероятностей, их грамотное объяснение и публикация доказательной базы позволяют сохранять доверие и расширять знания, передавая их коллегам.

ЭЗ: HCSS изучает FIMI по всему миру. Какую главную, на ваш взгляд, общую уязвимость используют недоброжелатели в информационных операциях — и в Европе, и в Индо-Тихоокеанском регионе?

Ведущий эксперт по манипулированию информацией и иностранному вмешательству (FIMI) Лора Джаспер. Фотография: Antidisinfo.net, используется с разрешения

LJ: We have recently published these two studies that you can look at in regard to this question: Building Bridges: Euro-Indo-Pacific Cooperation for resilient FIMI Strategies and FIMI in Focus: Navigating Information Threats in the Indo-Pacific and Europe. 

In these studies we highlight that the main shared vulnerabilities are: high dependency on commercial platforms combined with social trust fractures (polarization, low institutional trust). These are exploited the same way across regions. The most dangerous there is the use of existing social trust fractures which are exploited and amplified by hostile actors.

ЛД: Недавно мы опубликовали два исследования, которые как раз объясняют этот вопрос: «Building Bridges: Euro-Indo-Pacific Cooperation for Resilient FIMI Strategies» («Наведение мостов: Евро-Индо-Тихоокеанское сотрудничество для устойчивых стратегий FIMI») и «FIMI in Focus: Navigating Information Threats in the Indo-Pacific and Europe» («FIMI в фокусе: управление информационными угрозами в Индо-Тихоокеанском регионе и Европе»).

В этих исследованиях мы подчёркиваем, что основная общая уязвимость — это высокая зависимость от коммерческих онлайн-платформ в сочетании с разрушенным общественным доверием (поляризация, низкое доверие к институтам). Эти слабые места используются одинаково в разных регионах. Опаснее всего именно манипуляции в контексте разрушенного общественного доверия, когда враждебные акторы усиливают и раздувают проблему.

ЭЗ: Цель дезинформации — менять поведение, а не только формировать мнения. Как оценить успешность иностранной кампании в реальном мире? Какие данные показывают аналитикам, что общество устойчиво?

LJ: Behavior is driven by opinions. For example, someone might have changed their opinion but this change is not visible in the physical world up until the point where the person’s behavior changes due to the change of opinion. For instance, they vote differently or express their opinion in a physical, material manner. Therefore as analysts we look at the changes of behavior since we can see changes in opinion, we can register it and we can thus measure it.    

The question asks for two different sets of measurements: 1) the impact of FIMI campaigns and 2) how well a society can sustain these campaigns.  

For both questions there are a couple of important factors to keep in mind: I will explain on the basis of an example. Disinformation’s real goal is to change behavior, so analysts must first define the specific behavioral end-state they want to measure — for example, reduced voter turnout or increased protest participation. Measuring success then requires clear baselines and counterfactuals to see whether behavior actually shifted after a campaign. Analysts combine quantitative data (polling, mobility, transaction or participation records) with qualitative insights (interviews, focus groups) to link observed actions to exposure. True resilience appears when societies quickly recover from attempted manipulation — when intended behaviors do not materialize or rebound rapidly. In short, effective measurement starts with the end in mind: defining, tracking, and verifying observable behavioral outcomes rather than just opinions.

This answer is mostly derived from this study we did some time ago: Start with the End: Effect Measurement of Behavioural Influencing in Military Operations.

ЛД: Поведение напрямую связано с мнениями. Так, человек может изменить мнение, но это не будет влиять на внешний мир до тех пор, пока не проявится в действиях. Когда человек начинает вести себя по-другому — голосовать иначе или выражать позицию открыто, — это становится регистрируемым фактом. Поэтому аналитики оценивают прежде всего изменения поведения: их можно увидеть, зафиксировать и таким образом измерить.

Вопрос требует измерить две вещи: 1) эффект кампаний FIMI и 2) устойчивость общества к ним.

При этом необходимо учитывать несколько ключевых факторов. Я объясню это на примере. Настоящая цель дезинформации — изменить поведение, поэтому аналитикам сначала нужно определить тот конкретный конечный поведенческий результат, который они хотят измерить, например снижение явки избирателей или рост участия в протестах. Оценка успеха требует чётких исходных данных и альтернативных сценариев, чтобы понять, действительно ли поведение изменилось после кампании. Аналитики объединяют количественные данные (опросы, данные о перемещениях, транзакциях или участии) с качественными наблюдениями (интервью, фокус-группы), чтобы связать зафиксированные действия с воздействием. Истинная устойчивость проявляется, когда общества быстро восстанавливаются после попыток манипуляции — нет ожидаемых изменений поведения или всё быстро возвращается к норме. Вкратце: эффективная оценка начинается с конечной цели, то есть с определения, отслеживания и подтверждения наблюдаемых поведенческих результатов, а не только мнений.

В основе этого ответа — исследование, которое мы провели некоторое время назад: «Start with the End: Effect Measurement of Behavioural Influencing in Military Operations» («Начнём с конца: измерение эффекта поведенческого влияния в военных операциях»).

Журналистка Элида Зылбеари и Лора Джаспер во время интервью. Фотография: Antidisinfo.net, используется с разрешения

ЭЗ: Если иностранное влияние остаётся в «серой зоне» — вред есть, но формального нарушения закона нет, — каким нестандартным, не юридическим инструментом государству эффективнее всего на него реагировать?

LJ: I would strongly advise to not use the word ‘non-legal’ as this suggests that you are operating outside of the law. As such I can thus not answer this question as it would suggest that I am advising how to operate outside of the law.  

In general I believe these tools and the responsibility should not solely be left with the highest level of government. The strength lies in engaging more local actors across borders to build trust within societies. With local I mean community builders, investigative journalists, etc. So I believe this should not solely come top-down from the government but rather be handled on a more granular level throughout the whole of society.

ЛД: Я бы настоятельно не рекомендовала использовать выражение «не юридический», потому что оно подразумевает действия вне рамок закона. Поэтому я не могу ответить на этот вопрос в нынешнем виде — это выглядело бы так, будто я даю советы как действовать за пределами правового поля.

В целом я считаю, что эти инструменты и ответственность не должны находиться исключительно в руках центральной власти. Настоящая сила — в вовлечении местных участников на разных уровнях, чтобы укреплять доверие в обществе. Под «местными» я подразумеваю людей, которые работают с сообществами, журналистов-расследователей и так далее. Поэтому, на мой взгляд, подход должен быть не только сверху вниз, от правительства, но прорабатываться на всех уровнях общества.