[Все ссылки в тексте — на английском языке, если не указано иное.]

Прошлым летом, в гостях у друга в Саванне (штат Джорджия) моё внимание сразу привлекла культовая — как оказалось — картина Герхарда Рихтера «Бетти». Только в этом варианте через всю композицию прыгала кошка. Оказалось, что передо мной работа американского художника Марка Денниса, которая выделялась среди замечательной коллекции современного искусства своей изящной странностью и тихой провокацией.

Именно та встреча зажгла мой интерес к искусству Денниса. Из этого мгновения узнавания родился наш разговор — разговор о художнике, который, воспевая человеческую способность видеть, вновь учит нас находить чудо в повседневности.

Марк Деннис родился в 1972 году в Дэнверсе (штат Массачусетс), и получил степень бакалавра изящных искусств в Школе искусств и архитектуры Тайлера при Университете Темпл в Филадельфии, а также степень магистра изящных искусств в Техасском университете в Остине. Художник жил в Бруклине, открыл студию в Монклере (штат Нью-Джерси). Яркую карьеру Денниса сопровождает классическое мастерство и современное остроумие. Его картины появлялись в таких изданиях, как ArtNews, Art in America, Vulture и Whitehot Magazine of Contemporary Art, среди прочих. В прошлых интервью он рассказывал о том, как детские воспоминания, путешествия и раннее увлечение природой сформировали его художественное видение.

В основе произведений Денниса лежит гиперреализм: тщательная работа маслом, отсылающая к картинам старых мастеров, но при этом — юмор, ирония и современное напряжение. В искусстве этого художника юмор — одновременно и критика, и изюминка: животные, цветы и игривые жесты, например, кошка, прыгающая через картину Караваджо [рус], добавляют жизненной силы торжественным иконам истории искусства.

Открытые, но в то же время глубоко личные картины Денниса приглашают зрителей к диалогу на стыке мастерства и удовольствия. В современном мире искусства, часто далёком от публичных эмоций, художник благодаря своей любви к жизни, природе, животным и смеху создаёт произведения, которые одновременно сложны и глубоко человечны. Сочетая шедевры с причудливыми новыми элементами, он даёт зрителям повод остановиться, улыбнуться и подумать о том, что в наши дни может значить история искусства.

В этом интервью Global Voices Деннис рассказывает о своей последней выставке, развитии серии «Цветы», своём подходе к гиперреализму и юмору, о том, как текущие события формируют его творчество, а также об успехе и роли искусства в эпоху искусственного интеллекта.

Приводим отрывок из интервью:

Омид Мемариан (ОМ): О картине «Три еврея входят в бар» Джерри Зальц писал, что ваши хасидские фигуры «переполняют картину… словно они смотрят не в прошлое, а в будущее». В чём философия использования знаменитого произведения — «Бар в Фоли-Бержер» Мане — и какой диалог вы хотели бы создать между вашими картинами, историей западного искусства и вопросами идентичности?

Marc Dennis (MD): My intentions as an artist have almost always been to create a space in the painting for viewers to fit so that they are not just viewing the work, but they are, in a sense, active participants in the experience. I call it the “invisible foreground.” As for the canon of Western art, my work integrates Old Masters into contemporary settings to detail the relationship between classical art and the environment and climate we live in today’s world. My overall intention is to reconceptualize the past and the present together to create something new.

Марк Деннис (МД): Как художнику мне всегда хотелось создать внутри рамы пространство, куда мог бы вписаться зритель. Чтобы он не просто рассматривал произведение, но, в некотором смысле, становился активным участником происходящего. Я называю это «невидимым передним планом». Что касается канона западного искусства, то мои работы интегрируют работы старых мастеров в современную обстановку, чтобы детально продемонстрировать взаимосвязь между классическим искусством, окружающей средой и климатом современного мира. Моя главная цель — переосмысление прошлого и настоящего, чтобы создать нечто новое.

ОМ: Как вы считаете, ваше детство, путешествия и жизненный опыт формировали ваше визуальное восприятие и истории, которые вы рассказываете?

MD: My own childhood memories, just as the memories I’m building with my own kids (now teenagers), are crucial to my ongoing development as an artist. I rely heavily on my memories because they are woven into my personal fabric. I remember a ton of lessons and experiences from art school — from my wicked, intense interest in the Old Masters while many of my fellow classmates were interested only in contemporary art, to experimenting with a wide range of mediums, only to be driven to oil paints and Old Master methodologies.

I also lived in Rome as part of an abroad program through Tyler School of Art, Temple University, and was blown away at seeing so much work that struck me visually and seduced me mentally. It was an experience that drove me to understand not just the painting techniques of Caravaggio, Raphael, and Titian (from my one-month stay in Venice), but also how to interpret an older narrative into newer concepts.

МД: Мои детские воспоминания, как и воспоминания, объединяющие меня с собственными детьми (теперь уже подростками), играют решающую роль в моём развитии как художника. Я очень полагаюсь на воспоминания, потому что они вплетены в мою личную ткань. Помню множество уроков и впечатлений из художественной школы — от моего неистового, сильного интереса к старым мастерам, когда многие мои однокурсники интересовались исключительно современным искусством, до экспериментов с широким спектром материалов, которые привели меня к масляным краскам и методам старых мастеров.

Я также жил в Риме в рамках программы обучения за рубежом, организованной Школой искусств Тайлера при Университете Темпл. Тогда меня глубоко визуально поразили и духовно пленили местные работы. Обретённый опыт помог мне понять не только технику живописи Караваджо, Рафаэля и Тициана (за месяц пребывания в Венеции), но и то, как интерпретировать старые сюжеты в новых концепциях.

ОМ: Гиперреализм требует поразительной точности, контроля и внимания к деталям. Почему вы выбрали эту технику, а не другие (абстракция, экспрессионизм и т. д.)?

MD: I’ve always been fascinated by animals, trees, plants, flowers, etc, basically of nature’s forms, since I was a child. I wanted to draw lots of things — from lizards and toads to plants and flowers to chipmunks to zebras — and my goal was to depict them as authentically and realistically as possible so viewers would immediately recognize and identify with my subject matter. I worked really hard on shape, form, value, tone, etc., to capture whatever I was looking at, and it naturally led me to hyperrealism as a style to express the beauty of nature accurately in my work. It still matters to me to get things right before I take liberties. After all, I’m not a photorealist and do not rely entirely on photographs as reference or inspiration, and for me, taking creative license and pushing boundaries are very important.

МД: Меня с детства завораживали животные, деревья, растения, цветы и прочее, в общем, формы природы. Я хотел многое нарисовать — от ящериц и жаб до растений и цветов, от бурундуков до зебр — и моей целью было изобразить их как можно более достоверно и реалистично, чтобы зрители сразу узнавали и ассоциировали себя с моими героями. Я очень усердно работал над формой, объёмом, тоном, чтобы запечатлеть всё, на что я смотрю. Естественным образом это привело меня к гиперреализму как стилю, позволяющему точно передать красоту природы. Для меня по-прежнему важно сделать всё правильно, прежде чем позволить себе вольность. В конце концов, я не фотореалист и не полагаюсь исключительно на фотографии как на источник вдохновения. Для меня очень важны творческая лицензия и расширение границ.

ОМ: Опять же, в серии «Три еврея входят в бар», какова идея сочетания хасидских фигур с картиной Мане «Бар в Фоли-Бержер»? Как вы создавали эти композиции? Как противостоят друг другу ритуально-религиозный код хасидских фигур и светская современность, написанная Мане, и какую реакцию вы надеетесь вызвать?

MD: I’ve been researching and teaching about the Holocaust for over 20 years, with a focus on artwork made by prisoners in Nazi concentration camps. During my research, the notions of Jewish humor came up from before WWII to post-Holocaust, when many Jewish people came to America and made it as stand-up comedians or comedians in Hollywood. Humor is ingrained in our DNA. And to be honest, I believe I can be funny too, well, at times, for sure! I wanted to create a body of work that was, for all intents and purposes, a deep dive into my ancestry and family tree, and humor is a big part of it.

I thought the premise or infrastructure of my idea would be the oldest joke in the world—a rabbi, priest, and Buddhist monk walk into a bar … or a rabbi, minister, and imam walk into a bar… or, well, you get it—three of whomever walk into a bar. I chose to make it three Jews since the work is about me, and I chose the most famous painting of a bar as my scene! It’s comedic gold! “Gold, Jerry, gold!” If ya know, ya know. I’d say this series of Three Jews Walk Into a Bar was “prettay, prettay, prettay good.” If ya know, ya know again.

МД: Я исследую и преподаю историю Холокоста уже более 20 лет, уделяя особое внимание произведениям искусства, созданным узниками нацистских концлагерей. Представления о еврейском юморе формировались от периода до Второй мировой войны до периода после Холокоста, когда многие евреи приезжали в Америку и становились стендап-комиками или комиками в Голливуде. Юмор укоренился в нашей ДНК. И, честно говоря, я верю, что тоже умею быть смешным, ну, иногда, конечно! Я хотел создать серию работ, которые, по сути, были бы значимым путешествием по моей родословной, генеалогическому древу, и юмор играет в этом важную роль.

Я подумал, что предпосылкой или основой станет самая старая шутка в мире: раввин, священник и буддийский монах заходят в бар… или раввин, пастор и имам заходят в бар… или, ну, вы поняли, трое из них заходят в бар. Я решил написать «Три еврея», поскольку работа обо мне, а в качестве сцены выбрал самую известную картину с изображением бара! Это комичное золото! «Золото, Джерри, чистое золото!» [прим. пер.: цитата из сериала «Seinfeld»]. Если вы понимаете, о чём я. Я бы сказал, что серия «Три еврея входят в бар» была «довольно, довольно, довольно неплоха» [прим. пер.: фирменная фраза Ларри Дэвида из сериала «Curb Your Enthusiasm»]. Опять же, если вы понимаете, о чём я.

OM: Джерри Зальц так высказался о выставке: «Ладно, это шутка. Но смешная ли она?» Он также говорит, что ему не обязательно нравятся картины, но он не может перестать о них думать. Как вы реагируете на такую ​​двойственность критики? Как вы воспринимаете похвалу, критику или смешанные отзывы, особенно когда они касаются эстетических или идеологических аспектов?

MD: I respect all feedback; after all, no artist can control reactions to one’s work, but instead simply guide or hint at a specific response — and even that is a stretch. My work is wide open for interpretation, and Jerry’s reaction was authentic and actually heartfelt. He’s a mensch like me, and he doesn’t need to “like” the work; as his notion of him admitting he can’t stop thinking about it is really great and praise from a sideways perspective — a very Jewish way of seeing things in and of itself, by the way. To answer your question in a broader swath, I love praise and appreciate anyone who takes the time to stand in front of my work. In the big picture, no pun intended, it all goes back to what we learned growing up, be it from your parents or grandparents … and that is if you have nothing nice to say, don’t say anything at all. Just move on.

МД: Я ценю любую обратную связь. В конце концов, ни один художник не может предсказать, какой станет реакция на его работу, он может лишь направлять или намекать на определённый отклик — и даже это с натяжкой. Мои произведения открыты для интерпретаций, и реакция Джерри — особенно честная и искренняя. Он такой же mensch, как и я [прим. пер.: mensch в идише и еврейско-американском сленге — хороший, порядочный человек], и ему не нужно «лайкать» работу. Его признание, что он не может перестать о ней думать, это высшая награда и похвала — кстати, очень еврейский способ видеть вещи изнутри и снаружи. Отвечая на ваш вопрос в более широком смысле: я люблю похвалу и ценю каждого, кто находит время постоять перед моими работами. В целом, без каламбуров, всё сводится к тому, чему мы научились в детстве, будь то от родителей или бабушек с дедушками… а это значит, что если вам нечего сказать хорошего, не говорите вообще ничего. Просто идите дальше.

ОМ: В контексте текущих событий — социальных, политических, религиозных и культурных — есть ли что-то, что напрямую повлияло на ваше творчество в последнее время? Ваш творческий процесс — это реакция на события или противодействие им?

MD: We’re living in increasingly controversial times, and it’s important to me as a Jewish artist to represent not only my heritage, but also my contemporary understanding of Judaism because that’s not something that I’m seeing reflected. As far as climate change goes, something I think a lot about, I am certain some of my works touch upon the steady destruction of our beautiful planet. I’m not always aware of what’s going to emerge in my work, mind you. Often, more than not, people see things that didn’t occur to me, and that is a very important and fun element in reactions to my art. I love hearing what others see and feel in my work.

МД: Наше время всё противоречивее. Мне, как еврейскому художнику, важно показывать не только своё наследие, но и современное понимание иудаизма. Не вижу, чтобы это отражалось сегодня. Что касается изменения климата, о котором я много думаю: некоторые из моих работ затрагивают тему неуклонного разрушения нашей прекрасной планеты. Конечно, я не всегда знаю, что проявится в моих произведениях. Очень часто люди видят в них то, что мне даже в голову не приходило, и это очень важный и интересный элемент в реакции на моё искусство. Мне нравится слышать, что другие видят и чувствуют, глядя на мои картины.

ОМ: Что для вас как художника означает «успех»? Это известность, признание, деньги или что-то более глубокое? А в вашем случае, после «двух десятилетий аутсайдерства в мире искусства», как выразился один критик, как изменилось ваше понимание успеха?

MD: Success has always been relative to me at every stage of my career, even as a kid drawing birds and lizards by my pool growing up for four years in Puerto Rico. If I had a goal in mind, I’d pursue it and do my best at achieving that goal. I’ve made a lot of unsuccessful art in my life. I’ve made a lot of successful art, as well, and I am the same person today that I was as a child. I do my best in the time I’m given and feel I’ve yet to make my best work. I approach each painting determined to make it better than the last. So far, so good.

МД: Успех всегда был для меня делом относительным, на любом этапе карьеры, даже когда я в детстве рисовал птиц и ящериц у бассейна, а потом четыре года рос в Пуэрто-Рико. Если бы у меня была цель, я бы стремился к ней и делал всё возможное для её достижения. У меня было много неудачных работ. Но и успешных тоже, и сегодня я тот же человек, что и в детстве. Я стараюсь изо всех сил, используя отведённое мне время, и чувствую, что ещё не создал свою лучшую работу. Я подхожу к каждой картине с твёрдым намерением сделать её лучше предыдущей. Пока всё идёт хорошо.

ОМ: Сегодня главный вопрос: ИИ и искусство. Как, по вашему мнению, прогресс ИИ (в создании изображений, в инструментах для моделирования стиля или композиции) влияет на художников, работающих в стиле гиперреализма, с мастерством, виртуозной техникой?

MD: My response to this is simple, and I’ve given it little thought, but I’m fairly certain, knowing what I know of the Old Masters, if Leonardo da Vinci, Caravaggio, and Vermeer were around today, they’d be using AI. And if I’m not mistaken Vermeer and also da Vinci actually had over 300 catalog sketches in their archives of ways to build a camera obscura. In essence, technology has always been embraced by creatives! So there’s that.

МД: Мой ответ прост — и я даже не буду об этом сильно задумываться — учитывая всё, что я знаю о старых мастерах, я почти уверен, что если бы Леонардо да Винчи, Караваджо и Вермеер жили сегодня, они бы использовали ИИ. И, если я не ошибаюсь, у Вермеера и да Винчи в архивах было более 300 каталожных набросков способов создания камеры-обскуры. По сути, технологии всегда были востребованы творческими людьми! Вот так.

ОМ: Среди самых известных ваших работ — гиперреалистичные натюрморты, цветочные букеты и более фигуративные/портретные работы. Не могли бы вы выделить несколько любимых произведений (из прошлого или настоящего) и рассказать, что делает их особенными?

MD: Hah! What a question. It’s not asking me who my favorite child is, because my kids are equally my favorite forever, but particular works of mine hit differently for me. All in all, my favorite works are the ones I’m creating in my studio, which reprise my classical themes of still lifes, floral bouquets, and art-historical references in a fresh and exciting way. These new works can be seen at the upcoming fairs: Art Basel Miami Beach and Untitled in South Beach, Miami, in December 2025, and Art Singapore in January 2026. Speaking of 2026, my newest work will also be part of two upcoming solo exhibitions: Anat Ebgi Gallery in Los Angeles, scheduled to open in February 2026 to coincide with Frieze, LA, and Harper’s Gallery, New York, scheduled to open the first week of September 2026 to coincide with The Armory Show in NYC. Mark your calendars.

МД: Да уж! Ну и вопрос. Нельзя спрашивать, кто у меня любимый ребёнок, потому что все дети — любимые навек. Однако некоторые мои работы действительно вызывают у меня особые эмоции. В целом, любимые — те, что я пишу в своей студии, где переосмысляю классические темы натюрмортов, цветочных букетов и отсылок к истории искусства. Эти свежие работы можно будет увидеть уже скоро — на Art Basel Miami Beach [анг] и Untitled [анг] в Майами в декабре 2025 года, а затем на Art Singapore [анг] в январе 2026-го. В 2026 году зрителей ждут ещё две персональные выставки: Anat Ebgi Gallery [анг] в Лос-Анджелесе (в феврале, к Frieze [анг]) и Harper’s Gallery [анг в Нью-Йорке (в начале сентября, к The Armory Show). Так что — записывайте даты, не пропустите!

ОМ: В портретной живописи воплощается красота и сила. В своих портретах вы создаёте баланс или напряжение между ними; служит ли красота силе или сила побеждает красоту?

MD: My credo as a painter has always been to strike the eye and seduce the mind. I don’t think too much about beauty and power; I trust my gut instinct. The medical findings regarding gut biospheres and the notion that the gut has a brain or mind of its own are accurate, at least in my view. That was meant to be kind of funny, but it is valid to a great extent since I rely a lot on my gut to guide my creative output.

MD: Моя миссия как художника — поражать взгляд и пленять разум. Я не слишком задумываюсь о красоте и силе; я доверяю своей интуиции. Медицинские открытия, касающиеся биосферы кишечника, и представление о том, что у кишечника есть собственный мозг или разум, верны, по крайней мере, на мой взгляд. Отчасти это шутка, но отчасти — истина, поскольку я во многом полагаюсь на интуицию в творчестве.

ОМ: Ваша серия «Цветы» поражает пышностью и почти гипнотической притягательностью. Почему вас так манят цветы?

MD: The universality of flowers as a connection to human moments of significance has been an ongoing interest of mine since forever, from when I first pinned a corsage on my prom date to experiencing flowers at weddings, funerals, bar and bat mitzvahs, baptisms, Valentine’s Day, birth, death, etc. — the list is endless. As an artist who has visited museums since I was an art student, I have always been drawn to “Memento Mori” and “Vanitas” paintings, and that interest only grows stronger. In my heart of hearts, I believe the world needs more flowers.

МД: Цветы — универсальный мост к самым значимым человеческим моментам. Сначала это цветочек, который я приколол своей девушке на выпускном, потом — свадьбы, похороны, бар- и бат-мицвы, крещения, День святого Валентина, рождение и смерть… Список можно продолжать бесконечно. С тех пор как я учился в художественной школе и ходил по музеям, меня всегда манили Memento Mori и Vanitas, и с каждым годом интерес к этим мотивам только усиливается. В глубине души я верю: миру просто необходимо больше цветов.

ОМ: В одной из ваших известных смешанных работ вы изобразили кошку, прыгающую по картине Караваджо под названием «Ваза с фруктами». В чём заключалась идея? Что, по-вашему, происходит, когда вы добавляете юмор, иронию или даже каплю хаоса в диалог с каноническими шедеврами?

MD: Like I said, I can be funny, and I often infuse my paintings with my sense of humor, or as others would say, my sense of sarcasm, wit, or irony. Whatever the case, I like my sense of humor and enjoy letting it sneak in from time to time. For this particular painting, I thought of a pet cat getting in the way of Caravaggio while he was working, likely in someone’s basement, and a cat happens upon him and decides to do what cats do, and the result was my painting of the cat leaping across.

It’s a brief moment in time that brings a smile to one’s face. Something very important to me as a human. There is no greater force than love, which always comes with smiles and laughter.

МД: Как я уже говорил, я умею быть остроумным и часто наполняю свои картины юмором или, как сказали бы другие, сарказмом и иронией. Как бы то ни было, мне нравится моё чувство юмора, и я с удовольствием позволяю ему время от времени выливаться на холст. Во время работы я представлял себе кошку, заглянувшую на огонёк к Караваджо, когда тот трудился — вероятно, в чьём-то подвале. Кошка случайно зашла туда и решила поступить по-кошачьи. В результате родилась моя картина с прыгающим котом.

Это краткий миг, который вызывает улыбку на лице. Что-то очень важное для меня как человека. Нет большей силы, чем любовь, которая всегда приходит с улыбкой и смехом.