[Все ссылки в тексте — на английском языке.]

В новой серии «Без гражданства» («Stateless»), представленной летом в лондонской галерее Larkin Durey, Масуд Хаюн создаёт с помощью кисти яркий диалог на пересечении памяти, изгнания и политического сопротивления. Восемь работ в спектральных оттенках синего — это одновременно история семьи художника — тунисской, марокканской, египетской и еврейской — и противостояние масштабным структурам изгнания и власти.

Критики высоко оценили эмоциональную целостность и дерзкий юмор выставки, увидев в ней заявление о праве на принадлежность и отказ подчиняться системам, стирающим арабскую идентичность. Полотна Хаюна напоминают кадры из фильма: живые и мёртвые, легенды арабского кинематографа и воображаемые предки сосуществуют в палитре, которая делает призраков видимыми.

Выросший в Лос-Анджелесе у бабушки и дедушки, Хаюн впитал их рассказы о «Zaman al-gameel» — золотом веке арабского кино — и одновременно тяжёлое наследие колониальных иерархий. Его бабушка, которая в конце жизни начала рисовать фантастических существ, привила ему ощущение, что переосмысление и начало с новой страницы всегда возможны. Переживая её утрату и одиночество пандемии, Хаюн оставил карьеру в журналистике и писательстве, включая знаменитую книгу «Когда мы были арабами», и посвятил себя живописи, сделав её своим основным художественным языком.

В интервью Global Voices Хаюн рассказал о том, как переплетаются в поиске культурного наследия письмо и живопись, поговорил о символике синей палитры, о влиянии бабушки и дедушки на его эстетическое восприятие и рассказал о своём видении искусства как человеческого диалога об идентичности, власти и сопротивлении.

Ниже приведены отрывки из интервью.

Омид Мемариан (ОМ): Что вам ближе — письмо или живопись? Как они помогают вам осмыслить свою идентичность и корни?

Massoud Hayoun (MH): I wrote a book exploring Arabness through recent history, current events, and the lives of my grandparents. It focused on Arabs of Jewish faith, because while there were books about Jews from Arab countries, none addressed the intersection of these identities or the policies designed to alienate people from their homelands. I used policy documents, letters, and curricula to make an argument that challenged popular Western understandings of Arabness.

Many will still see my Arabness and Judaism as mutually exclusive, because their views are so ingrained. I can spend my life making those arguments, or move on as an Arab American of Jewish faith who makes art for Arab and human liberation.

My painting isn’t religious, as I oppose institutional spirituality, what Diego Rivera called mass-psychosis. My paintings are for the diverse Arab peoples — not specifically Jewish, Tunisian, Egyptian, or Moroccan — but for all who identify as Arab. More broadly, they are for humans who no longer believe in systems of control and the murderous bigotry guiding power today.

Масуд Хаюн (МХ): Я написал книгу об арабской идентичности через призму недавней истории, текущих событий и жизни моих бабушек и дедушек. Книга посвящена арабам иудейского вероисповедания, поскольку, хотя и существовали книги о евреях из арабских стран, ни одна из них не затрагивала взаимосвязь этих идентичностей или политику отчуждения этих людей от родины. Я опирался на официальные документы, письма и учебные программы, чтобы сформулировать аргументы, бросающие вызов популярному западному пониманию арабской самобытности.

Да, многие по-прежнему будут считать мою арабскую идентичность и иудаизм несовместимыми из-за глубоко укоренившихся представлений. Я могу потратить жизнь на споры или же двигаться дальше как арабский американец иудейской веры, создающий искусство ради освобождения арабов и человечества.

Моя живопись не религиозна, так как я против институциональной духовности, того, что Диего Ривера называл массовым психозом. Мои картины написаны для разных арабских народов — не конкретно для евреев, тунисцев, египтян или марокканцев, а для всех, кто считает себя арабами. В более широком смысле моё искусство обращено ко всем, кто больше не верит в системы контроля и гибельный фанатизм, управляющий властью сегодня.

ОМ: Беседа с Ай Вэйвэем, назвавшим ваш дебютный роман «изысканным», вдохновила вас глубже погрузиться в живопись. Как это общение повлияло на ваше творчество и темы визуального искусства?

MH: I was working a part-time job billing medical insurance in the later part of the pandemic, hating every day. I sent the manuscript to Ai Weiwei, expecting him to ignore it. Suddenly, I got an email saying he wanted to FaceTime. I called him from the lunch space. I lived in China for some years, so speaking my rusty Chinese added to the hallucinatory vibe. We talked about China, art, and life. He was eating a peanut butter sandwich and talking to me about exile. The power of that moment and the spiritual generosity made me start thinking about art as a human endeavor.

I started making appointments with gallerists in LA, not to show my work, but to ask if people could show professionally after pursuing other careers. At times, I felt disheartened. I don’t know how to drive, and gallerists in LA are in far-flung neighborhoods. I was walking for miles, overthinking, and feeling, on occasion, like an idiot for trying.

I still feel that way, sometimes. Ai Weiwei is a touchstone in those moments. I’ll keep going.

МХ: В конце пандемии я работал на полставки, готовя счета в рамках медицинских страховок. Ненавидел каждый свой день. Я отправил рукопись Ай Вэйвэю, ожидая, что он проигнорирует её. Внезапно мне пришло письмо с просьбой связаться по FaceTime и я позвонил прямо во время ланча. Я несколько лет прожил в Китае, мой неуклюжий китайский лишь усиливал галлюцинаторное ощущение. Мы говорили о Китае, искусстве и жизни. Он ел бутерброд с арахисовым маслом и рассказывал мне об изгнании. Сила этого момента и духовная щедрость Ай Вэйвэя заставили меня посмотреть на искусство как на одну из форм человеческого бытия.

Я начал ходить на встречи с галеристами в Лос-Анджелесе не для того, чтобы показывать свои работы, а чтобы узнать, можно ли выставляться профессионально после того, как уже попробовал себя в других профессиях. Иногда я впадал в уныние. Я не умею водить, а галереи в ЛА расположены далеко. Я проходил пешком километры, много думал и порой чувствовал себя идиотом из-за своих попыток.

Иногда я всё ещё так себя чувствую. В такие моменты Ай Вэйвэй становится моей опорой. Я буду двигаться вперёд.

ОМ: Вы росли в Лос-Анджелесе с тунисскими и марокканско-египетскими бабушкой и дедушкой. Как воспитание повлияло на  ваше художественное восприятие? И изменилась ли ваша жизнь после того, как вы стали художником?

MH: The Arabness and Tunisian, Moroccan, Egyptian-ness of the paintings comes from my grandparents’ generation: the nearly forgotten Zaman al-gameel, the golden age of Egyptian cinema, the Nahda period, and the strange space they occupied in the colonial hierarchies of their homelands. What is more modern comes from my travel back to our countries and relationships with Arab Americans.

The art allows me to spend time with my grandparents and others from the past. It is fulfilling but also emotionally depleting. It is daunting and electrifying, causing great suffering, yet it is the only thing that alleviates it. It is lonely, but it also cures my loneliness. I wouldn’t paint if I were especially strong or happy. The anxieties of deadlines, pushing past limits, and navigating others’ needs are the same as in journalism or book writing.

МХ: Арабская идентичность и тунисско-марокканско-египетская составляющая картин берут начало в поколении моих бабушки и дедушки: почти забытого «Zaman al-gameel», золотого века египетского кино, периода Нахды и странного положения, в котором всё это оказалось в колониальных иерархиях своих стран. Более современное — родилось из моих поездок на родину и отношений с арабо-американцами.

Искусство даёт мне возможность побыть рядом с моими бабушкой и дедушкой, с теми, кто ушёл. В этом есть глубокое удовлетворение — и изнуряющая эмоциональная тяжесть. Оно внушает трепет и страх, причиняет страдания, но одновременно служит единственным лекарством. Искусство одиноко, и вместе с тем оно исцеляет моё одиночество. Я бы не стал писать картины, если бы был особенно силён или счастлив. Тревога из-за сроков, постоянное преодоление себя, необходимость учитывать чужие ожидания — всё это неотличимо от журналистики или литературной работы.

ОМ: В вашей книге «Когда мы были арабами» переплетаются личные воспоминания с широкими политическими нарративами. Какова основная идея и как она отражает ваши взгляды на арабо-еврейскую идентичность?

MH: It is intended as a political theory of Arabness and belonging as related to and illustrated by current events and the lives of my grandparents, who raised me. I wanted a work like this to exist as a touchstone for myself and for other people of Arab origin, as well as those interested in understanding our region. I’m thankful for the attention it received. On occasion, I receive requests to speak about it at a university. With little exception for those who demonstrate how it will contribute to important conversations on human rights, I decline. Not to be a jerk, but because I said what needed to be said. I gave the evidence for it. I wrote it while in mourning for my grandmother, and my mind worked in such a way that it scabbed over that writing experience. It’s time for me to move forward, underpinned by the understandings in the book, and to devote my intellectual labor through these paintings to the ideals I discussed in words in the book.

МХ: Эта книга задумана как политическая теория арабской идентичности и принадлежности — в тесной связи с текущими событиями и через истории моих бабушки и дедушки, которые меня вырастили. Мне хотелось, чтобы существовало такое произведение — некий ориентир и для меня самого, и для других людей арабского происхождения, а также для тех, кто стремится понять наш регион. Я благодарен за внимание, которое оно получило.

Порой меня приглашают рассказать о книге в университетах. За редким исключением — когда речь идёт о правах человека, например, — я отказываюсь. Не из упрямства, а потому что уже сказал всё, что нужно было сказать. Я привёл все доказательства. Я писал эту книгу, скорбя по своей бабушке, и мой ум работал на полную, заживляя глубокие шрамы в душе.

Теперь настало время идти дальше — опираясь на понимание, рождённое во время работы над книгой, — и вложить интеллектуальные усилия в картины, чтобы выразить через живопись те идеалы, о которых я писал словами.

ОМ: Критики говорят о символичной глубине ваших картин, часто выполненных в оттенках синего. Можете рассказать о визуальном процессе и значении этой палитры для выражения тем изгнания, любви и сопротивления?

MH: Symbolism is how I was raised. My grandparents, mostly practical and socialist, were North African and on occasion espoused superstitions, tying significances to objects. I was raised to think that way, and it informs the symbols in my work.

Cinema also informs my work. My grandfather was born in Egypt when it was making some of the best films. I was born in Los Angeles, the capital of both pornographic and mainstream film. I moved to Hong Kong and China because I loved the films of Wong Kar-wai. Once, in a film my family bought me on VHS — I saw a ghost. Electric blue. To me, that blue with glowing highlights and shadows is ghostly.

At first, just my grandparents and the dead were blue. Then everyone I described in the past tense became blue. In self-portraits, the me I describe is no longer the me who looks back later. That is life — this precious, miraculous, wondrous, continual kick in the teeth that is life.

МХ: Меня воспитывали в духе символизма. Мои бабушка и дедушка, в основном практичные и социалистические, были североафриканцами и порой придерживались суеверий, придавая особый смысл предметам. Так я рос, и это отразилось в символизме моих работ.

Кино тоже влияет на моё искусство. Мой дед родился в Египте, когда там снимали одни из лучших фильмов. Я родился в Лос-Анджелесе, столице как порнографического, так и массового кино. Переехал в Гонконг и Китай, потому что любил фильмы Вонг Карвая. Однажды в фильме, который семья купила мне на VHS, я увидел призрака. Электрический синий. Для меня этот синий с сияющими бликами и тенями — цвет призраков.

Сначала синими были только мои бабушка, дедушка и умершие. Потом в синий окрасились все, кого я вспоминал в прошлом. На автопортретах я, о котором я пишу, уже не тот я, который оглядывается назад. Такова жизнь — драгоценный, удивительный, чудесный, вечный удар под дых.

OM: В ваших работах часто затрагиваются темы принадлежности и запутанные переплетения власти. Как вы справляетесь с этими сложными темами?

MH: With every piece, there is an immediate idea — something in the news or a recollection — and a grander idea, political, philosophical, or psychological.

The hope is that people spend enough time to see more than the immediate. However, as a journalist, I know that time is earned. At least they might appreciate the weirdness, the sense of humor, or other particularities of what each work is trying to achieve.

The work is Arab, by and for the diverse Arab peoples. But it is beyond that, thoroughly human. I envision the audience as humans of all backgrounds, interested in the human condition, yearning for better times, and struggling, as I do, to imagine those futures. The hope is they see these as human works, conversations with humans thirsting for life about where we are and what comes next.

МХ: В каждой работе есть конкретная идея — что-то из новостей или воспоминаний, — и более масштабная, политическая, философская или психологическая.

Надеюсь, что люди потратят на картины чуть больше времени, чтобы увидеть то, что скрывается за конкретным. Однако как журналист я знаю, что это время нужно заслужить. По крайней мере, зрители могут оценить странность, чувство юмора или другие особенности каждой из моих работ.

Это арабское творчество, созданное арабами и для арабов, но в то же время выходящее за рамки, глубоко человечное. Я представляю зрителей людьми из разных слоёв общества, интересующихся человеческой жизнью, жаждущих лучших времён и, как и я, пытающихся представить себе эти времена. Надеюсь, зрители увидят за произведениями человека, разговоры с людьми, жаждущими жизни, о том, где мы сейчас и что будет дальше.