Вида Раббани, «Стены казни», 2024. Акрил на простыне – 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена художницей

В стенах тегеранской тюрьмы «Эвин» [анг], чьё название давно стало синонимом репрессий и боли, Вида Раббани [анг] создала язык сопротивления через живопись. Используя простыни в качестве холста, кисти и краски, которые проносили контрабандой по одному тюбику, она запечатлела интимную атмосферу жизни арестантки в самом печально известном женском тюремном отделении Ирана [анг]. Её работы, одновременно смелые и нежные, превратили заключение в форму творчества. От портретов политических заключённых до многослойных изображений тюремных лестниц — на картинах Раббани в визуальном воплощении зазвучал голос невидимых женщин, которые за решёткой страдают от изоляции, но и находят единомышленниц. Изображения художницы — не просто акт самовыражения, это акт коллективного самосохранения.

Раббани, журналистка и бывший репортёр Shargh Daily [анг] и Seda Weekly [анг], никогда не считала себя профессиональным художником. Но после ареста в 2022 году во время антиправительственных протестов в Иране и последующего приговора — более 11 лет лишения свободы по двум делам — она начала серьёзно заниматься живописью. Раббани провела 32 месяца в тюрьме «Эвин», прежде чем приговор был изменён и журналистка вышла на свободу. Иранские власти попытались закрыть ей рот, но с помощью кисти и образов она запечатлела то, о чём не могла говорить или писать: плен широкими мазками и безмолвные протестные ритуалы повседневного выживания.

Вида Раббани, «Сидя под дождём», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена автором

«В тюрьме ограничения обостряют воображение, — рассказывала она. — Когда  не хватает пространства и материалов, разум сам находит свободу». Раббани  работала тайком, иногда поздно ночью при свете настольной лампы, часто под угрозой конфискации. С помощью сокамерниц она собирала акриловые краски и кисти, натягивала ткань на деревянные рамы, найденные в тюремной столярной мастерской.

Её ранние работы – например, изображение находящегося под угрозой исчезновения персидского гепарда Пируза – писались прямо на стенах во дворе. Однако вскоре Раббани обратилась к внутреннему тюремному миру, зарисовывая комнаты, кровати и лица, которые передавали не только присутствие, но и воспоминания. Картины, все небольшие по масштабу, но глубокие по эмоциональному охвату, составляют удивительный поток визуального повествования в условиях ограничений.

В интервью Global Voices Вида Раббани рассказала о документировании визуальной культуры тюрьмы, импровизационных методах, лежащих в основе её работы, эмоциональном воздействии и исцелении в творческом процессе под надзором, а также о том, как живопись помогла ей остаться истинным журналистом.

Мы приводим отрывки из этого интервью:

Вида Раббани, «Лето за стенами», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена художницей

Омид Мемариан (ОМ): Когда вы впервые начали рисовать и как это сочеталось с вашей работой журналистом?

Vida Rabbani (VR): Memories start differently for everyone. I don’t remember exactly how old I was, but ever since I can recall, I have been drawn to painting and crafting. We were a middle-class family living in a remote town in southern Iran. I was obsessed with stationery shops — still am. I remember only owning two dolls throughout my childhood, but I was in love with picture books, coloring supplies, and playdough. My mother was protective of my tools, making sure I didn’t ruin them.

Around the age of four, I began painting. I vividly remember the joy of finally receiving a six-color gouache set and a box of markers. In school, I was considered one of the better painters, even placing third in a national competition once. But instead of encouragement, my family saw my interest in art as a threat, especially my mother, who dreamed I’d become a doctor. She feared painting would distract me from studying. In third grade, I secretly enrolled in an art class and continued for a few years. But I didn’t return to painting seriously until I was imprisoned in Evin.

Вида Раббани (ВР): Воспоминания у каждого свои. Я точно не помню, сколько мне было лет, но думаю, что меня всегда тянуло к живописи и рукоделию. Мы были семьёй среднего класса, живущей в отдалённом городке на юге Ирана. Я была одержима канцелярскими магазинами — и до сих пор это так. Помню, что в детстве у меня было всего две куклы, зато я обожала книжки с картинками, раскраски и пластилин. Мама берегла мои материалы для творчества, следя за тем, чтобы я их не испортила.

Примерно в четыре года я начала рисовать. Отчётливо помню радость, когда наконец-то получила набор гуаши из шести цветов и коробку фломастеров. В школе меня считали одним из лучших художников, я даже однажды заняла третье место на национальном конкурсе. Но в доме никому в голову не приходило поощрять меня в этих занятиях: семья, особенно моя мама, мечатала, чтобы я стала врачом. Мать боялась, что рисование отвлечёт меня от учёбы. В третьем классе я тайно записалась в художественный кружок и занималась там несколько лет. Но больше к живописи не возвращалась до тех пор, пока не оказалась в тюрьме «Эвин».

Вида Раббани, «Запретный вальс: момент света», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена художницей

ОМ: Какие темы проявлялись в этих тюремных картинах и что они для вас значат?

VR: It began when I helped a fellow inmate with a drawing, and others responded so warmly that I picked up my own brush. The enthusiasm of others encouraged me to request painting supplies, which my husband brought to the prison.

I started by painting murals. One depicted Pirouz sprinting across a wall, dedicated to fellow inmates and environmental activists Sepideh Kashani and Niloufar Bayani. Another mural revealed a forest path behind crumbling bricks, symbolizing escape. Authorities painted over them, claiming they were politically subversive, and banned any more art supplies.

Near the 2024 New Year, I spent 10 to 12 days painting prison walls to refresh the space. What began as a way to brighten our environment became a daily act of resistance and renewal.

ВР: Всё началось с того, что я помогла рисовать сокамернице. Окружающие так тепло откликнулись на это, что я сама взяла в руки кисть. Энтузиазм других арестанток подтолкнул меня попросить принадлежности для рисования, которые в итоге муж привёз в тюрьму.

Я начала с росписи стен. На одной из них появился бегущий Пируз — это посвящение сокамерницам и активистам-экологам Сепиде Кашани [анг] и Нилуфар Баяни [анг]. На другом мурале — лесная тропинка за обрушившимися кирпичами, — символ побега. Власти закрасили их, заявив, что это попытка политического подрыва. Мне запретили использовать любые художественные принадлежности.

Перед Новым 2024 годом я потратила 10–12 дней на роспись тюремных стен, чтобы освежить пространство. То, что изначально было просто способом сделать нашу жизнь ярче, превратилось в ежедневный акт сопротивления и обновления.

Вида Раббани, «Холмы Эвин», 2024 год. Акрил, простыня, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

Later, other inmates asked me to paint their beds, rooms, or corners of the ward to share with their families. This inspired me to document the women’s ward in a way others outside could see. My first interior painting was a view of the Evin hills from my cell window.

Although I had never painted portraits before, I wanted to show what imprisonment did to people’s faces and spirits. I painted Golrokh Iraee — my first-ever portrait. Later, when Pakhshan Azizi received a death sentence, my friend Hasti Amiri, who was about to be released, asked me to paint Pakhshan so she could raise awareness. I painted it by lamplight in bed the night before her release. Since photography was banned, drawing became the only way to visually archive people and spaces in prison.

Позже другие заключённые просили меня расписать их кровати, комнаты или уголки камеры, чтобы показать их семьям. Это вдохновило меня показать людям то, что видят обитательницы женской тюрьмы. Моей первой картиной в интерьере стал вид на холмы Эвин из окна моей камеры.

Хотя я никогда прежде не писала портретов, я захотела показать, как тюремное заключение влияет на лица и души людей. Я создала изображение Голрок Ираи [анг] — первый портрет в жизни. Позже, когда к смертной казни приговорили Пахшан Азизи [анг], моя подруга Хасти Амири [анг], которая должна была вот-вот выйти на свободу, попросила нарисовать портрет Пахшан, чтобы с его помощью можно было привлечь внимание к этой беде. Я писала его при свете лампы, лёжа в постели, в ночь перед освобождением подруги. С тех пор, как фотография была запрещена, рисование стало единственным способом запечатлеть людей и пространство в тюрьме.

Вида Раббани, «Пахшан Азизи», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

ОМ: Учитывая ограничения, как вы раздобыли художественные принадлежности в тюрьме?

VR: One of the prisoners helped by smuggling in oil paints and brushes during family visits, hiding them in her clothes. It took months to gather enough supplies.

Eventually, for the New Year, Narges Mohammadi [the 2023 Nobel Peace Laureate]  convinced the authorities to let us bring in a larger shipment of materials. I took advantage of this to sneak in proper acrylic paints among the wall paints.

ВР: Помогала одна из заключённых, которая проносила масляные краски и кисти, спрятав их в складках одежды, после свиданий с семьёй. Потребовались месяцы, чтобы собрать достаточное количество материалов.

В конце концов, к Новому году Наргиз Мохаммади [лауреат Нобелевской премии мира 2023 года] убедила власти разрешить нам большую партию материалов. Я воспользовалась этим, чтобы среди настенных красок пронести настоящий акрил.

ОМ: С какими трудностями вы сталкивались, рисуя в тюрьме, и как вы их преодолевали?

VR: There were many. I had no canvases, so I repurposed a wooden frame from the prison’s carpentry workshop and stretched bedsheets over it with nails. That’s why all my paintings are 70 x 50 cm [19.6 x 27.5 inches]. Paints were limited — white, especially, ran out quickly — so I used color sparingly. The paint layers are very thin as a result.

When my brushes wore out, I sat in front of the warden’s office all day until they agreed to give me a palette knife and two brushes, on the condition that I wouldn’t take any artworks out without permission.

ВР: Множество трудностей. У меня не было холстов, поэтому я взяла деревянную раму из тюремной столярной мастерской, натягивала на неё простыни, прибивая гвоздями. Поэтому все мои картины размером 70 х 50 см [19,6 х 27,5 дюйма]. Красок было мало — особенно белил, которые заканчивались быстрее, — поэтому я использовала цвет экономно. В результате слои краски получались очень тонкими.

Когда из моих кистей выпал весь ворс, я просидела целый день перед кабинетом начальника. В итоге мне согласились выдать мастихин и две кисти, при условии, что я не буду выносить свои работы без разрешения.

Вида Раббани, «Вида — единственное место, где можно исчезнуть», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

OM: Как живопись повлияла на ваше психическое и эмоциональное состояние во время заключения?

VR: Though I never felt useless in prison, painting gave me new energy and purpose. I’d wake up excited to continue my work. I observed the ward constantly, looking for new subjects. I knew I wouldn’t have time to paint everything I wanted before my release, so I sketched prolifically to continue later outside. It made time pass faster and transformed my prison experience into an artistic opportunity I didn’t want to lose.

ВР: Я никогда не чувствовала себя бесполезной в тюрьме, но живопись подарила мне новую энергию и цель. Я просыпалась, сгорая от нетерпения, желая продолжать работу. Постоянно наблюдала за камерами в поисках новых сюжетов. Я знала, что не успею нарисовать всё, что хочу, до освобождения, поэтому делала много набросков, чтобы продолжить на свободе. Это ускоряло время и превращало тюремный опыт в творческий шанс, который я не хотела упустить.

Вида Раббани, «Портрет Голрок Ираи», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

OM: Как другие заключённые и тюремный персонал отреагировали на вашу работу?

VR: It was the inmates’ reactions that encouraged me most. I had initially planned to focus on reading and studying, but their enthusiasm pulled me into art. During the New Year, when I painted the stairwell, they constantly checked in on me, brought me food and coffee, and made me feel like I was doing something meaningful.

Some nights, I’d come back exhausted and find a meal waiting on my bed. I don’t think I’ve ever felt as appreciated or purposeful as I did during those days. One inmate told me the murals had brought the spirit of Nowruz into the ward.

ВР: Именно реакция заключённых вдохновляла меня. Изначально я планировала сосредоточиться на чтении и учёбе, но благодаря их энтузиазму ушла в искусство. Во время празднований Нового года, когда я красила лестницу, они постоянно навещали меня, приносили еду и кофе. В такой тёплой атмосфере я сама поверила, что создаю нечто значимое.

Иногда я возвращалась уставшей и находила еду на кровати. Пожалуй, никогда ещё я не чувствовала себя такой ценной и целеустремлённой, как в те дни. Одна заключённая сказала мне, что фрески принесли в камеру дух Навруза.

Вида Раббани, «Сепиде, пар и тишина», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

OM: Повлиял ли этот опыт на ваш художественный стиль или технику?

VR: I wasn’t a trained artist with a defined style. I had a basic understanding of various techniques but no formal education. I never liked photorealism — too much detail doesn’t appeal to me. I prefer visible brushstrokes and texture. I avoided blending colors too smoothly.

Still, when I look at my prison paintings together, I see clear growth. My technique improved dramatically, and I gained much more confidence.

ВР: Я не была художницей с чётко выраженным стилем. У меня было базовое понимание различных техник, но не было формального образования. Фотореализм мне никогда не нравился — слишком много деталей. Я предпочитаю чёткие мазки и фактуру и избегаю слишком плавного смешения красок.

Тем не менее, когда я смотрю на свои тюремные картины, то вижу явный рост. Моя техника значительно улучшилась, я стала увереннее в себе.

ОМ: Теперь, когда вы на свободе, вы планируете выставлять или публиковать свои тюремные картины?

VR: Yes, absolutely. I painted for two reasons: to make the prison more livable, and to show others what it looked and felt like inside. If I can exhibit these works, I would be thrilled. They were never just for me; they were always meant to be shared.

ВР: Да, конечно. Я писала по двум причинам: чтобы сделать тюрьму более комфортной для жизни и показать другим, как она выглядела и ощущалась внутри. Если бы я смогла выставить свои работы — это было бы великолепно. Я ведь никогда не писала только для себя, идея была в том, чтобы поделиться этим с миром.

Вида Раббани, «Насим, тень смертного приговора и всё ещё распускающиеся цветы», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

ОМ: Есть ли в ваших картинах конкретное послание?

VR: I tried to capture the atmosphere of prison — sometimes joyful, sometimes bleak. I wanted to reflect the rhythm of life inside. Emotions are heightened in prison. Grief, joy, solitude, solidarity; they're all more intense than on the outside. I hope that comes through in my work.

ВР: Я пыталась передать атмосферу тюрьмы — иногда радостную, иногда мрачную. Мне хотелось отразить ритм жизни внутри. В тюрьме эмоции обостряются. Горе, радость, одиночество, солидарность — всё это сильнее, чем на свободе. Надеюсь, это отражается в моих работах.

Вида Раббани, «Открытые раны», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

ОМ: Вдохновляли ли вас другие художники, находившиеся в заключении?

VR: During a short leave from prison, I saw a BBC piece about a British man who began painting during his 13-year sentence for heroin trafficking. He said art changed his life, and after his release, he became a professional painter and even won awards. I joked with my friends that my sentence was too short; if I’d had 10 more years, maybe I’d have become a prize-winning artist too.

ВР: Сидя в тюрьме, я посмотрела репортаж «Би-би-си» [анг] про британца, который начал рисовать во время 13-летнего срока за торговлю героином. Он сказал, что искусство изменило его жизнь, а после освобождения стал профессиональным художником и даже получил награды. Я шутила с друзьями, что мне дали слишком короткий срок — ещё десять лет и я, возможно, тоже бы стала художником-лауреатом.

Вида Раббани, «Сад Нилуфар», 2024 год. Акрил на простыне, 50 x 70 см (19,6 x 27,5 дюйма). Фотография предоставлена ​​художницей

OM: Такие художники, как Ричард Дадд, писали замечательные работы, находясь в заключении. Считаете ли вы, что тюрьма стимулировала ваше творческое начало?

VR: I don’t think it’s just a cliché that limitations fuel creativity. When your physical environment and resources are restricted, you’re forced to rely more on your imagination to find solutions and adapt. That mental effort pushes the mind into motion. Perhaps psychologists could explain it better, but for me, that’s precisely what happened.

ВР: По-моему, это не просто избитая мысль, что ограничения подпитывают творчество. Когда урезано пространство и ресурсы, вы вынуждены больше полагаться на воображение, чтобы найти решения и адаптироваться. Умственные усилия подталкивают к действию. Возможно, психологи могли бы объяснить это лучше, но я чувствую, что со мной произошло именно это.