В Казахстане практически не создаётся политических или художественных проектов, посвящённых репрессиям уйгуров в Китае и созданных казахстанскими уйгурами. За редким исключением, одно из которых — выставка анонимного коллектива молодых уйгурских художниц из Казахстана «Дочки султана» под названием «За кулисами». Кураторы мероприятия: Интизор Отаниезова, Бернара Хасанова и Рамиль Ниязов-Адылжан.

По словам художниц, по неизвестным причинам официальное открытие выставки в январе 2025 года в Алматы так и не состоялось. Возможно, это связано с публичной проуйгурской позицией авторов. Как они пишут в своём манифесте:

Мы — сообщество уйгурских художниц «Дочки султана», названные в честь песни падишаха дутара Абдуррейхима Хейита на стихи Махмута Заита. Наше имя — это дань памяти музыканту мирового уровня, который пропал [анг] несколько лет назад в Китае. По причинам идеологическим, практическим и эстетическим каждая из нас взяла себе псевдоним [Юлдус Садик, Назугум Бахтиярова, Рашида Дильшад, Рукия Фархадова].

Большинство уйгуров за пределами Китая живут в соседней Центральной Азии. В отличие от уйгуров и других тюркских и мусульманских меньшинств в Китае, которым последние несколько лет приходится терпеть ужасы [анг] политики принудительной ассимиляции и массовых политических преследований со стороны китайских властей, уйгуры Центральной Азии живут относительно мирной и спокойной жизнью.

Многие уйгуры в Казахстане не обсуждают тяжёлое положение уйгурского народа в Китае. Во многом это связано с тем, что в большинстве стран региона нет демократии [анг], и поднимать подобные вопросы довольно рискованно. Например, когда президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев встречался с губернатором Синьцзяна на западе Китая в 2023 году, не возникал даже вопрос о правах казахов в Китае. Что уж говорить об уйгурах.

История уйгуров Казахстана тоже сложна. В стране проживает около 270 000 уйгуров [анг], но при этом бытует ошибочное представление [pdf, 329 КБ], что все они — мигранты и беженцы из Китая. Как отмечают исследователи, небольшая часть Казахстана (территория размером со Словению) не входила в состав Казахского ханства, когда государство было захвачено Российской империей. Она была аннексирована Россией после подавления уйгуро-исламского восстания в XIX веке на территории современного северного Синьцзяна.

Global Voices поговорили с участницами коллектива «Дочки султана» о том, почему выставка напугала чиновников, что делает их искусство современным и уйгурским, и что значит быть казахским уйгуром. Беседа проходила в письменной форме, каждая художница ответила на один вопрос. Интервью отредактировано для ясности и краткости.

Global Voices (GV): Ваша первая персональная выставка официально не открывалась вернисажем, работы демонстрировались всего полторы недели, и вы могли приглашать на просмотр только лично. Почему так произошло?

Назугум: Таковы были указания людей, которые не заинтересованы в распространении нашего искусства. Тех, кто уверен: это странно, когда женщины занимаются искусством, в котором прямо осмысляют свой религиозный опыт, при этом оставаясь анонимными и находясь за пределами нашего любимого и дорогого Казахстана. Иногда говорят, что «чёрный пиар» лучше, чем ничего, но мы, по итогу таких злоключений, не получили желаемого интеллектуального отклика дальше «разговоров на кухнях» и одного упоминания в СМИ.

GV: То есть речь шла не о позиции по «уйгурскому вопросу», а о страхе перед любой нетрадиционной религиозностью для постсоветского — постатеистического, государства?

Рукия: У нашей любимой страны много болевых точек, но одна из самых болезненных — это политически активные мусульмане и уйгуры, так что мы кажемся подозрительными сразу по двум пунктам. Понимаете, быть уйгуркой, особенно религиозной — значит быть разменной картой в военной игре империй, то есть, в новой холодной войне США и Китая.

Вне моральных установок, Казахстан, может быть, ищет личной выгоды, когда соблюдает «нейтралитет», осознавая свою слабость перед двумя фашизирующимися империями (Россия и Китай). Но это значит, что в угоду «миру» и «независимости» кого-то нужно принести в жертву. Поэтому мы взяли псевдонимы, хотя мы и не находимся в Казахстане — чтобы уберечь наших родственников и коллег от возможного внимания со стороны опасных людей. Впрочем, здесь, на Западе, многие также молчат о резне в Газе, так что где в мире сейчас искать свободы?

GV: Вы называете себя коллективом современных уйгурских художников. Что такое «уйгурское» и «современное» в вашем творчестве?

Рашида: «Мы — уйгурки, и это сводит нас с ума», – написала я в нашем манифеста два года назад. «Уйгурскость» для нас сейчас — это не про язык, этнос или нацию. Как не нужно быть мусульманином дабы увидеть ад на земле в геноциде в Газе. Так же и не нужно говорить на уйгурском, чтобы представить себе хотя бы одного из сотни тысяч уйгуров. Сидящих в тюрьме годами ни за что. Хотя бы одного из сотни тысяч. И сойти с ума. Пытаясь представить эти сотни тысяч. Вот что в нас «уйгурского». Мы не уйгурские художницы. Мы «уйгурские» художницы.

В Центральной Азии сейчас любят лелеять свою идентичность, преимущественно этническую-национальную, но для нас это лишний повод не возгордиться величием предков, не возвысить себя над окружающими, а увидеть смерть внутри нас. Что мы носим как создания Аллаха. Одновременно с этим мы — блуждающие потерянные беглянки, с остервенением вглядывающиеся в тусклое зеркало современности.

Мы сбежали из простого родного края, полного — для нас — глубокой бессмыслицы, не для того, чтобы продавать себя (поэтому мы анонимны). Наше искусство современно, потому что мы не можем говорить о современном геноциде не-современными средствами.

GV: Каковы ваши планы на будущее как коллектива и каковы надежды на будущее уйгурского народа?

Юлдус: Мы бы и дальше хотели делать искусство в Казахстане (или где угодно, куда вы нас позовёте), мы мечтали об этом и мечтаем до сих пор, да, да! Теперь, возможно, кураторы будут бояться нас как прокажённых. Но воля творить неиссякаема — так что мы обязательно придумаем что-нибудь ещё дерзкое! И очень нежное. Девочки, мои коллеги, часто злы и встают в позу (я их понимаю!) непримиримых воительниц, но в наших работах много печали, и любви, и нежности.