Елена Зарецкая (справа) перед одним из муралов своей бабушки. Фотография используется с разрешения

Автор: Елена Солодовникова

Этот материал входит в серию эссе, написанных украинскими творцами под общим названием «Возвращённая культура: украинские голоса представляют украинскую культуру». Серия создана в сотрудничестве с Folkowisko Association [чеш]/Rozstaje.art [чеш], благодаря совместному финансированию правительств Чешской Республики, Венгрии, Польши и Словакии через грант Международного Вышеградского фонда [анг]. Миссия фонда — продвигать идеи устойчивого регионального сотрудничества в Центральной Европе. На украинский перевод был выполнен Ириной Типер [анг] и Филипом Нубелем [анг].

Мы встречаемся с внучкой Аллы Горской, Еленой Зарецкой [анг], возле мозаичного панно «Ветер», которое её бабушка создала 60 лет назад. В то время многометровая мозаика из кусочков стекла и смальты украшала фасад модного ресторана «Ветряк». Заведение уже давно закрылось, а само здание затерялось среди небоскрёбов. Панно, сочетающее мотивы украинского народного искусства и авангарда, облупилось и, честно говоря, выглядит заброшенным.

Зарецкая рассказала, что причиной петиции о реконструкции послужил тот факт, что «Ветер» — единственная монументальная работа бабушки Елены, сохранившаяся в Киеве. Большинство работ Горской и её группы, в которую входили Виктор Зарецкий, Борис Плаксий [анг], Григорий Синица [анг], Анатолий Лимарев [укр] и Борис Смирнов [анг], создавались на востоке Украины. Столичные чиновники, отвечающие за идеологию, придерживались консервативных взглядов, но в Донбассе монументальное искусство приветствовалось, что позволило художникам свободно творить.

«Современники прозвали Горскую „ветром перемен“. Она прекрасно понимала, что монументальное искусство — инструмент пропаганды, однако с его помощью можно было продвигать и запрещённые идеи. Поэтому она сосредоточилась на монументализме, как будто чувствовала, что её задача — оставить как можно больше наследия», — рассказывала Зарецкая.

В мозаики на шахтёрскую тему «Угольный цветок» или «Прометей» группа Горской аккуратно вплетала украинские цвета жёлтый и синий, цвета украинского флага, или украшая рисунки подсолнухами. Продвинуть идею такой работы было сложно уже на этапе подачи и утверждения эскизов — целые художественные советы занимались утверждением и принимали решения о выделении средств на воплощение проекта. В одном случае чиновники пожаловались на мозаику «Древо жизни» — растение было изображено с корнями, что намекало на украинское происхождение и противоречило социалистическому видению и общим советским образам, которые отвергали любое упоминание этнической идентичности. Группе художников пришлось оправдываться и выдумывать, что дерево с корнями больше всего напоминает шахтёрскую доменную печь — очень распространённую в Донбассе.

«Проходить художественный отбор всегда было сложно. Однажды комиссия не одобрила витраж с изображением украинского поэта XIX века Тараса Шевченко, потому что творец „не соответствовал образу советского человека“. Но он никогда не был советским человеком!».

Горская не обладала дипломатическими талантами: во время обсуждений она взрывалась, кричала, не соглашалась, вместо того чтобы выбрать другое поведение, менее эксцентричное, менее искреннее и не такое прямолинейное. Обычно на переговоры отправляли других членов команды, которым порой удавалось добиться компромисса. «Если присмотреться, в мозаике „Знамя Победы“ нет никакой советской символики — никаких серпов и молотов», — размышляет Елена Зарецкая. Благодаря компромиссам на стенах школ Донбасса появились яркие панно с элементами гуцульской вышивки или расписные пасхальные яйца, напоминающие коренному украинскому населению и гостям из других советских республик об украинской идентичности региона. Это были яркие пятна в серых буднях шахтёров.

В то время и другие художники шестидесятых годов страдали от запугиваний и угроз, оказывались в тюрьмах и лагерях. Советская власть тщательно пропалывала ростки инакомыслия. Требования больших прав и свобод — общественных, религиозных и национальных, — исходящие даже от узкого круга людей, считались антигосударственной деятельностью. Диссидентов изолировали от общества, бросали в тюрьмы и психиатрические больницы. Однако это не только не остановило движение художественного сопротивления, но, скорее, усилило его.

Горская подчёркивала, что монументальное искусство состоит из многих «Я»: хотя порой в нём невозможно различить идентичность отдельных художников, их коллективное присутствие всё равно оставляет след. Возможно, это было следствием коллективного мышления, навязанного советской властью. Однако, когда в 1968 году она подписала открытое «Письмо 139», осуждающее репрессии украинских художников, её имя было вычеркнуто из списка оформителей музея «Молодая гвардия» в качестве политической меры наказания. О своём расстройстве она писала другу Степану Заливахе, находившемуся в ссылке: «Они лишили меня авторства, они отняли моё имя». Вскоре у Горской отняли и жизнь — она была убита якобы во время семейного конфликта.

Власти пытались уничтожить и её наследие, как наследие художника-диссидента, прожившего всего 40 лет. Донбасские мозаики начали закрывать под предлогом реставрации. Так произошло с фантасмагорическими работами «Боривитер» и «Древо жизни» в Мариуполе. Панно чудесным образом были раскрыты во время реконструкции зданий. Однако в начале полномасштабного вторжения России в Украину [анг] в мозаики попал снаряд, и теперь в стене огромная дыра.

«Я боюсь, что оккупанты отремонтируют это, по пути превратив Горскую в типичного советского художника, изменив её личность. Страшно представить, как можно всё переиначить, ведь она всегда была против имперских взглядов, — переживает Елена Зарецкая. — Я всегда боялась тоталитарной системы».

Борьба за большую свободу и художественное самовыражение в Киеве

Киевлянка Евгения Фуллен, возглавляющая группу художников-муралистов, неоднократно оказывалась замешанной в громких скандалах. Её обвиняют в порче исторических зданий и даже приказали удалить одну из её фресок, посвящённую Франции в знак благодарности за военную поддержку Украины. По проекту на здании изображались персонажи романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери»: Квазимодо, который держит над скалой Эсмеральду, а рядом с ними — химера.

Евгения Фуллен перед муралом в Киеве. Фотография: Елена Солодовникова, используется с разрешения

«У нас были разрешения, согласие соседей, но некоторым жителям не понравилось изображение химеры. Это суеверие, вера в плохие знаки. Люди думали, что в дом залетит российская ракета. При этом химеры украшают католические соборы по всей Европе, в этом нет ничего плохого», — объясняет Евгения.

В итоге власти города вынудили художников перенести мурал в другое место, а эскиз просто закрасили. Этот эпизод стал поводом для создания в Киеве специальной комиссии, призванной разобраться с уличным искусством. По мнению инициаторов, столицу заполонили некачественные монументальные работы, портящие визуальный облик. С тех пор уличные рисунки требуют официального одобрения. Как отмечает Фаллен, комиссия, скорее всего, одобрит лишь то, что укладывается в рамки негласной «государственной линии» — патриотично, но без гиперреализма, или абстрактно, но безопасно.

«Вместо того чтобы дать художникам шанс развиваться, вместо поддержки — нас тормозят. Это не движение вперёд, а откат. Я всегда опасалась репрессивных тоталитарных систем — и теперь чувствую, что мы движемся в этом направлении, когда власти контролируют творцов — и это пугает. Нужно собрать кучу справок, прийти на слушание, показать, как твоя работа будет выглядеть с каждого ракурса — слева, справа, сбоку, снизу. И даже тогда не факт, что утвердят. Иногда — только за взятку. А мы просто хотим, чтобы город стал немного лучше, чтобы хотя бы одна стена перестала быть убогой без всякой бюрократии», — говорит Евгения Фаллен. Её команда выбирает темы, о которых часто молчат: домашнее насилие, судьбы заключённых. Недавно они расписали забор на месте бывшего детдома, а теперь украшают приют для животных.

Плата за инакомыслие

Борис Плаксий (слева) в своей квартире. Фотография используется с разрешения

«Мой отец был принципиальным человеком; он никогда не шёл на компромисс с властью, даже когда это влекло за собой катастрофические последствия», — говорит сын известного художника 1960-х годов Бориса Плаксия, встречающий меня в квартире обычного многоэтажного дома. Это место больше похоже на музей: помимо того, что на стенах висят многочисленные картины, комнаты и коридоры украшены резной деревянной мебелью с необычными узорами. Мы садимся на кухне, и сын, которого тоже зовут Борис Плаксий, начинает вспоминать: «Это не просто квартира, а мастерская, где он работал до последних дней. С Горской они делали мозаику из стекла и керамики, а потом он самостоятельно начал работать с деревом. Мой отец мог найти ветку на улице и превратить её в произведение искусства. Он и меня привлекал к работе, когда я был маленьким, разрешая вырезать предметы. Однажды даже взял меня с собой в экспедицию в Черкасскую область, где создал парк гигантских деревянных скульптур, вдохновившись поэтом Тарасом Шевченко».

Но всё это происходило в конце 1980-х, накануне распада СССР. До этого Борис Плаксий столкнулся с репрессиями КГБ, которые начались после того, как художник вместе с другими подписал «Письмо 139». Последствия не заставили себя ждать: ему приказали переделать роспись с изображением нескольких десятков прогрессивных поэтов в ресторане «Крещатый Яр» в центре Киева. Художник категорически отказался, поэтому строители соскребли росписи со стен, а Бориса уволили из монументальной мастерской Киевского художественного комбината.

«Я вандал, но многим нравятся мои идеи»

Художник Гамлет Зиньковский создает чёрно-белые стрит-арт-плакаты. Власти Харькова долгие годы считали его муралы вандализмом, а коммунальщики уничтожали произведения искусства. Однако с началом полномасштабного вторжения муралы Гамлета — символические взрывчатые коктейли — украшают центральные входы в полуразрушенные здания городских советов. Их никто не трогает, как и другие его работы.

«Харьков — моя уличная галерея. Все жители знают, кто автор работ, и если что, заступаются за них. Я так рад этому! Вот так мы защищаем общественное пространство. Пока все были отвлечены, я сделал несколько работ на улицах варварским способом. Если собрать штрафы за каждую из моих работ — получится приличная сумма. Я — вандал, но многим нравятся мои идеи. Я также готовлю Харьков к возвращению людей после войны». Муралы Гамлета невозможно не заметить, они разбросаны по всему городу.

Украинские монументалисты-шестидесятники надеялись, что их работы будут жить веками. Современные коллеги не ждут, что их муралы продержатся и десятилетие. Они считают, что время ускорилось, однако нонконформизм никуда не делся. Нежелание подчиняться политическим играм объединяет разные поколения украинских художников, выбравших улицу в качестве средства самовыражения. Однако, безусловно, следует различать борьбу за свободу слова в закрытой тоталитарной системе и новое искусство молодой демократической страны, находящейся в состоянии войны, где художники все ещё имеют возможность открыто вести диалог с обществом и бюрократией. Борьба за «право на творчество» отнимает у современных муралистов немало нервов, но их предшественникам она часто стоила жизни.