Закрыть

Поддержите Global Voices

Чтобы оставаться независимым, свободным и устойчивым, наше сообщество нуждается в помощи друзей и читателей, как вы.

Поддержать нас

Показать все языки? Мы переводим статьи Global Voices, чтобы гражданские медиа со всего мира были доступны каждому.

Узнайте больше о проекте Lingua  »

Сплетение из потерь и воспоминаний Хаив Кахраман

Художница из Ирака Хаив Кахраман. Фото предоставлено Хаив Кахраман.

[Ссылки ведут на страницы на английском языке].

Когда ей было 11 лет, семья Хаив Кахраман бежала из Ирака от Войны в персидском заливе только с одним чемоданом. Помимо основных необходимых вещей ее мама взяла с собой махаффу — иракский веер, сделанный из переплетения пальмовых веток. Он сопровождал ее на протяжении всего путешествия  с Ближнего Востока в Европу, и сейчас находится в доме семьи Кахраман в Швеции. «Махаффа важен для меня, он напоминает мне о прошлом, — сказала мне Кахраман на своей выставке «Сплетение судеб мигрантов» в галерее Джексона Шейнмана на Манхэттене. — О другой жизни, которой больше нет». 

Как и предыдущие выставки «Насколько ты иракец» (2015) и «Пусть гость станет хозяином» (2013), новая работа Кахраман мастерски отражает сплетение вопросов идентичности, внутренней борьбы и человеческой сознательности. Но в этот раз она освоила новые методы сочетания объектов, которые несут в себе историю прошлых поколений. Недавняя выставка Кахраман также показывает, как развивается её творчество и меняются способы отражения воспоминаний и образов из прошлого, которые преследуют беженцев, живущих на Западе.

Полотно из её коллекции «Насколько ты иракец?». Масло на льняном полотне. «Качакчи». Изображение взято с сайта http://www.hayvkahraman.com/. Использовано с разрешения правообладателя.

Использование в её работах женских тел в разных позах, частично вдохновлённых персидской и японской культурами, может рассматриваться как чествование памяти, женственности и свободы. Это многослойное и утонченное выражение различных сложных представлений в сочетании с живой, но мягкой цветовой гаммой является дополнением к присущему ей способу повествования. Новая работа Кахраман не просто трогает до глубины души, но также наводит на размышления и вызывает чувства у любого человека, независимо от его происхождения. 

На своей недавней выставке Кахраман превзошла саму себя в искусстве отражать некоторые из важнейших проблем нашего времени в своих невероятно эстетичных и эмоционально наполненных картинах. 

Омид Мемариан (ОМ): Почему свою выставку вы решили назвать именно так — «Сплетение судеб мигрантов?»

Hayv Kahraman (HK):I think this whole body of work centers around the idea of memory and how it impacts immigrants and people within the diaspora, like you and me. When I first came up with this way of cutting the linen, it was very intuitive. I didn’t think of mahaffa at the time. I was puncturing the surface. And cutting it was very cathartic.

Хаив Кахраман (ХК): Я считаю, что все эти работы сосредоточены вокруг идеи памяти и того, как она влияет на иммигрантов и людей внутри диаспоры, вроде нас с вами. Такой способ работы с полотном для себя я открыла совершенно неожиданно. В то время я не думала о махаффе. Я прокалывала поверхность полотна, и мне это приносило чувство освобождения.

«Мнемонический артефакт» — полотно взято из коллекции «Сплетение судеб мигрантов». Фото предоставлено художницей.

 ОМ: Смешение махаффы с вашим творчеством хорошо сочетается с телами и душами на ваших картинах. 

HK: It was a struggle. I talked to a lot of conservators prior to doing this and I was having so much trouble, because when you cut the linen, it wants to sway and I want to make sure it’s perfectly flat. How do you repeat the surface, the cuts, in order to maintain the integrity of the structure? I did a lot of tests. As you can see, I have two studies that are hanging. In two of the works, I wove actual palm tree fronds from California. And I found out the other day—or maybe it’s a known fact and I didn’t know about it—that California imported the seeds from Iraq and the Middle East from the palm tree. It was a very interesting parallel for me.

ХК: Это была борьба. Прежде, чем делать это, я говорила со многими реставраторами, и у меня было очень много проблем, потому что когда ты режешь полотно, оно сворачивается, а я хотела, чтобы оно оставалось идеально ровным. Как сделать так, чтобы повторить рисунок и сохранить целостность структуры? Я многое испробовала. Видите, вот два моих исследования. В обеих работах я использовала настоящие пальмовые ветви из Калифорнии. Тогда я впервые узнала, что Калифорния ввозила семена пальм из Ирака и Ближнего Востока. Может быть, об этом знали все, кроме меня, но в любом случае для меня это было открытием и интересной параллелью.

ОМ: На последней выставке вы сфокусировались на махаффе в различных видах и формах. Это один из предметов, который ваша семья забрала с собой из Ирака. Мне кажется, что, используя махаффу в своих работах, вы увековечиваете что-то из прошлого.

HK: Exactly, I think that’s the whole point of it, that as an artist I archived these memories that I feel I’m kind of losing, and in a way, those memories are supposed to identify who I am. Which is also really problematic because, who am I? I’m not Iraqi. I am, but I’m not. I’m not American, but I live here. I’m not Swedish but I have a Swedish passport. So it’s really problematic. It marks that point of displacement for me. That was the time when my biography, my identity was interrupted: when I fled. I’m no longer that person. I’m somebody else. So, if I were to apply a word to it, the mahaffa, it would be “displacement.” 

ХК: Да, в этом и весь смысл. Будучи художником я запечатлела свои воспоминания, которые думала, что теряю, и в каком-то смысле эти воспоминания должны определять меня. И это очень сложно, ведь нужно понять, кто я? Я не принадлежу к иракскому народу. Я его часть, но и нет. Я живу в Америке, но я не американка. И я не шведка, хоть у меня и есть шведский паспорт. Поэтому всё очень сложно. В этом для меня и заключается вынужденное перемещение. В какой-то момент, когда мы бежали из Ирака, моё понимание и ощущение себя поменялось. Я больше не тот человек. Я кто-то другой. И если бы мне довелось искать подходящее слово для этого, для махаффы, я бы выбрала слово «лишение места».

ОМ: Как вы передаете ностальгическую связь между «вещами» и «объектами», которые напоминают мигрантам об их прошлом и корнях?

HK: Language would be one of the ways. Calligraphy is a medium through which you can access language or the loss of language; forgetting about your mother tongue, recovering it and trying to access a connection to it somehow. Because I don’t speak Arabic anymore, and I don’t have any family here in the United States. I have a daughter, but she was born here. I think the main thing is that notion of loss, the trauma of that loss, and manifesting that through a painting becomes the struggle. For me, personally, in my studio, how do I make this come across? With the technique of cutting the linen and the weaving and connecting it to an actual object like mahaffa…

ХК: Язык — один из способов. При помощи каллиграфии вы либо получаете доступ к языку, либо понимаете, что начинаете терять его. Вы забываете родной язык, вспоминаете его и пытаетесь каким-то образом восстановить связь с ним. Я больше не говорю на арабском и  у меня нет здесь, в США, родственников. У меня есть дочь, но она родилась здесь. Я думаю, что в понимании потери, травме от потери и в отражении этого в своих работах заключается моя борьба. Как это выражается? Когда я нахожусь в своей мастерской, когда работаю с полотном, режу, переплетаю, и в конце концов соединяю всё с готовым предметом, таким как махаффа.

Эта картина иллюстрирует «сплетение» материалов, которые Кахраман начала использовать в своих работах.

 ОМ: В ваших работах отдельное место отведено изображению женских волос. Что символизируют волосы для вас? 

HK: I think you know more than anyone, it’s such a contested thing, especially in the Middle East. You like your hair and all those associated feelings. Women being hairless. Not being a hairy Arab, which I am. Hair was a very natural thing for me to work with. I didn’t necessarily think about what it represents. It was very intuitive. When I think about it now, after the fact, it’s because it is such a contested bodily thing in my culture, and even all around the world.

ХК: Думаю, вы понимаете, как никто другой, что это спорный вопрос, особенно на Ближнем Востоке. Вам нравятся ваши волосы и связанные с ними чувства. Женщины без волос. Быть арабкой без волос, как я. Я сразу поняла, что буду работать с волосами в своих картинах. Я не думала, что они будут означать. Я просто послушала свой внутренний голос. А сейчас я думаю об этом, потому что волосы — непростой вопрос как в моей культуре, так и по всему миру.

ОМ: Вы изображаете женщин в непривычных позах и формах, со странной, даже пугающей мимикой. Это в свою очередь отражает опыт, переживаемый женщинами. О чём вы думаете, когда приступаете к работе над женскими образами?

HK: It starts by posing with my own body; I pose in various positions in my studio. The poses then transform into sketches and then they become paintings. There is always some sort of performance that’s happening.

They [the women] are always doing something on the linen, performing something. For this show, I really wanted to let go of control… That’s the origin of how they come into being…

ХК: Я начинаю работать над картиной, позируя самостоятельно. Становлюсь в различные позы в своей мастерской. Я делаю наброски, а затем картины. В этом процессе всегда присутствует элемент игры.

Они [женщины на полотне] всегда чем-то заняты, всегда что-то делают. Готовясь к этой выставке, я хотела отпустить контроль. Вот как они появились.

ОМ: Вы упомянули о связи этих тел из ваших картин с «болезненным путешествием». Что стоит за этими разными позами?

HK: It’s funny because I started painting when I was in Florence, Italy. And I was really in that mode of renaissance painting, going to museums and making copies, and I felt and believe that this is what I was striving for. That’s when she was born. That’s when I started painting her. It came from that colonized space. A space where somebody was brown, was thinking that these white figures are what I want to aspire to, to paint, in order to succeed. When I look at them now, I am reminded of that. That’s why they have that white flesh. And that’s why I’m in constant dialogue with them, or at least feel like I am.

On the painful journey, I was born during the Iran-Iraq war, I lived through the first Gulf War. These are permanent scars on your body. You carry these memories. That definitely comes through in my work and I deal with it every single day. It’s like you are in this PTSD mode and you are trying to figure out how the hell you can survive.

ХК: Забавно, но рисовать я начала, когда была во Флоренции, Италии. Я была окутана всей этой атмосферой ренессанса, посещала музеи, делала копии, и тогда я почувствовала, что это то, чего я всегда хотела. В это время появилась она. Я начала рисовать её. Всё появилось из колонизированного пространства, где кто-то был темнокожим и думал, что эти белые фигуры — это то, к чему я стремлюсь, хочу изображать, чтобы стать известной. Сейчас, когда я смотрю на них, я помню об этом. Поэтому у них такая белая кожа. И потому я нахожусь с ними в постоянном диалоге, по крайней мере, мне так кажется.

Что касается моего болезненного путешествия… Я родилась во время войны между Ираком и Ираном, я пережила Войну в персидском заливе. Это навсегда оставляет шрамы. Вы всегда будете помнить об этом. Определённо, это отраженно в моих работах, и мне приходится справляться с этими чувствами каждый день. Будто вы переживаете посттравматический синдром и пытаетесь понять, как же вам с этим жить.

Женщины на прогулке с шарфами из «махаффы» из коллекции «Сплетение судеб мигрантов».

ОМ: В ваших работах есть определённая связь между лицами, изображёнными с такой точностью,  и персидской миниатюрой. Даже цвета на лицах более отчётливые и живые. Как вы понимаете сексуальность и женственность в персидской миниатюре и почему вы используете эту форму выражения? 

HK: That’s a good question because the faces are the most fun part to paint. The Persian miniature is definitely an inspiration in terms of the color scheme. For me, when it comes to the body and expression of the face, I’m more connected to Maqamat Al-Hariri [13th century Arabic manuscript]. In Maqamat, you don’t have the beautiful elaborate backgrounds that the Persian miniatures have. The focus is on the figure and the face and expression. That’s where I draw inspiration from in terms of depicting the faces.

ХК: Хороший вопрос, потому что лица всегда очень весело изображать. Персидская миниатюра вдохновляет меня в том, что касается цветовой гаммы. Когда я работаю с телом и выражением лица, я вспоминаю «Макамы» аль-Харири [арабская рукопись XIII века]. В «Макамах» нет красивого, сложного фона, который есть в персидских миниатюрах. Там внимание сосредоточено на фигурах и лицах. Именно в этом я черпаю вдохновение в момент изображения лиц.

 ОМ: В том, как женщины взаимодействуют друг с другом на ваших картинах, в том, как они трогают друг друга, смотрят друг на друга или в пространство, есть чувство свободы и раскрепощённости. Вы взяли это из своего личного опыта? 

HK:My earlier work was overtly violent. You have female genital mutilation, you have women hanging themselves, really violent, even like didactically so in your face. It reflects what I was going through at that time in my life, particularly in my personal relationship. I was in an abusive relationship at the time. The work was an outlet for me to investigate what I was going through. And I didn’t realize what was actually happening then. That’s the crazy part. It was very therapeutic. It probably started as a therapy or an outcry. And it was years later, when I got out of that relationship, that I could look back and say, that’s why I was doing what I was doing.

ХК: Мои ранние работы были действительно жестокими: картины, изображающие операции на женских половых органах, женщины, которые вешались. Всё это отражало моё состояние, через что я проходила тогда, особенно в личных взаимоотношениях. Я находилась в очень тяжелых, нездоровых отношениях. Работа помогала мне понять, через что я проходила. И я до конца не понимала, что происходит. Это очень интересно. Творчество действовало на меня терапевтически. Всё начиналось как терапия, протест. И только спустя годы, когда я вышла из этих отношений, я оглянулась назад и поняла, почему я всё это делала.

 ОМ: Что помогает вам вспомнить о ваших корнях? 

HK: I struggle with that, to try to find those connection. I think the only thing is either going back to the Middle East, physically traveling there, or just being with my family. Food with my family (laugh) And of course research based stuff.

ХК: Я стараюсь найти эту связь. Думаю, что единственный способ — либо вернуться на Ближний Восток, физически пребывая там, либо просто побыть с моей семьей. Поужинать с ними (смеется). И, конечно, почитать о моей стране.

Начать обсуждение

Авторы, пожалуйста вход в систему »

Правила

  • Пожалуйста, относитесь к другим с уважением. Комментарии, содержащие ненависть, ругательства или оскорбления не будут опубликованы.

Еженедельная рассылка Global Voices по-русски

Подпишитесь на лучшие истории от Global Voices по-русски!
* = required field
Нет, спасибо