Закрыть

Поддержите нас сегодня — пусть Global Voices остаются сильными!

Наше международное сообщество волонтёров упорно работает каждый день, чтобы рассказать вам о недостаточно освещённых историях по всему миру, но мы не можем делать это без вашей помощи. Поддержите наших редакторов, технологию и правозащитные кампании, сделав пожертвование для Global Voices!

Поддержать нас

Показать все языки? Мы переводим статьи Global Voices, чтобы гражданские медиа со всего мира были доступны каждому.

Узнайте больше о проекте Lingua  »

Саханд Сахебдивани из Амстердама и феномен рассказывания историй

Sahand

Саханд Сахебдивани и его мать Парвин Ахбари вместе на сцене в Антверпене, Бельгия. Фото: Facebook (использовано с разрешения).

Это первая из двух частей интервью с Сахандом Сахебдивани (Sahand Sahebdivani). Читайте вторую часть: Sahand Sahebdivani: ‘The Main Thing That Storytelling Does Is It Makes You Human’

Кафе Mezrab было создано в духе культурного обмена и смешения этносов, чтобы собирать людей вокруг музыки и рассказывания историй. Располагаясь в Амстердаме, Mezrab является местом, куда люди приходят, чтобы делиться историями, музыкой, ритмами и многим другим. Сегодня оно также известно своими концертами, импровизациями и юмористическими выступлениями, и представляет собой излюбленное место для любителей культуры в Амстердаме. После нескольких лет чарующих вечеров рассказывания историй в этом культурном центре не так давно открылась школа для тех, кто хочет научиться этому искусству. Идея Mezrab, более того, развивается вместе со своим основателем Сахандом Сахебдивани [анг] и его семьёй. Гибкость, идентичность, искусство и немного джиннов (арабские и мусульманские фольклорные демоны) — всё это часть истории Mezrab.

Чтобы узнать больше о Mezrab, Global Voices недавно поговорили с Сахандом, который рассказал нам о истоках кафе и собственных начинаниях. Он обсудил культурные смешения, представление женщин в традиционных историях из Ирана и историю Mezrab, которое начиналось как маленькая семейная традиция, а сегодня является одним из самых прославленных культурных пространств Амстердама.

Basically [the Mezrab] starts with two key ingredients: I grew up with my parents having all these talents, that they weren’t using. They were highly educated but when they came here [to the Netherlands], all they could do was wash and cook, which they did, without complaining. This is a life they reconciled with. But at the same time at home, they were these amazing, cultured people. Always involved with cooking, reciting poetry, singing.

When I was about 20 I started inviting people to my house, to eat together […]. It became such a success that we opened a place where this could also happen. To be fair, when I was ten my dad opened a similar place, a cultural center in Amsterdam. It was called Khaneye Aftab (“The House of Sunlight”), and this place was close to the Mezrab. I remember I saw my first Persian storytellers there. They would come from France. A lot of cool things happened there. My dad would cook, there was video tape music, poetry, but it didn’t work because it was only for Iranians. Everything that happened was in Persian. So, non Persians wouldn’t feel at home there. […]

[So, we thought of] another place like this, but open for all cultures. We opened this place that was about 30 square meters. I remember it would strongly appeal to people from South Europe, Spain, Italy, Latin America. Not so much from the Middle East as you would expect, but a lot of Latin Americans, Spaniards, Italians, Portuguese… Few Kurdish people… In 5 years we did storytelling, but mostly we had music as a way to connect people. We did a lot of jam sessions. For me, that place was my conservatory. I never studied formal music, so playing there every week was very important. I learned in the field how to make music. That was the birth of the Mezrab.

По существу, [Mezrab] начинается с двух ключевых составляющих: я вырос с моими родителями, у которых были все эти таланты, которые они не использовали. Они были высокообразованными людьми, но когда они приехали сюда [в Нидерланды], всем, что они могли делать, оказались стирка и готовка, что они и стали делать, не жалуясь. Это жизнь, с которой они примирились. Но в тоже время дома они были этими потрясающими культурными людьми. Всегда занятыми готовкой, чтением поэзии, пением.

Когда мне были около 20-ти, я начал приглашать людей к себе домой, чтобы вместе есть […]. Всё пошло так успешно, что мы открыли место, где это тоже могло бы происходить. Если честно, когда мне было десять лет, мой папа открыл похожее место, культурный центр в Амстердаме. Он назывался Khaneye Aftab («Дом солнечного света»), и это место было похоже на Mezrab. Я помню, что там встретил моих первых персидских рассказчиков историй. Они приезжали из Франции. Там случилось много классных вещей. Мой папа готовил, были видеокассеты с музыкой, поэзия, но это не сработало, потому что было только для иранцев. Всё, что там происходило, было персидским. Поэтому не персам там было бы не уютно. […]

[Так что мы подумали насчёт] другого места, как это, но открытого для всех культур. Мы открыли это место, которое занимало около 30 квадратных метров. Я помню, что оно особенно привлекало людей из Южной Европы, Испании, Италии, Латинской Америки. Не так много с Ближнего Востока, как вы бы ожидали, но много латиноамериканцев, испанцев, итальянцев, португальцев… Немного курдов… 5 лет мы рассказывали истории, но нашим основным путём соединения с людьми была музыка. Мы провели много джем-сейшенов. Для меня это место стало консерваторией. У меня никогда не было формального музыкального образования, так что было очень важно играть там каждую неделю. Я узнал «в полевых условиях», как создавать музыку. Так рождалось Mezrab.

С развитием проекта Саханд тренировал себя как рассказчика историй и понял потребность этой формы искусства в большей сцене. Так Mezrab начало путь к известности как место, куда рассказчики историй могут приходить и рассказывать любые истории. Реальные, мифологические, воображаемые и из разных традиций — на английском и на голландском. Также начало развиваться присутствие Mezrab в интернете, и эту эволюцию можно увидеть на YouTube.

Видео выступлений распространяются как самим кафе [анг], так и его фанатами [анг]. Эти записи позволяют понять, о каком феномене идёт речь. Видео восьмилетней давности, например, показывает джем-сейшен в комнате площадью 20 квадратных метров, причём Парвин, мать Саханда, аккомпанирует музыкантам.

Некоторые видео того времени доступны на канале MezrabCafe на Youtube:

Рассказывание историй — больше, чем передача старых легенд от одного поколения к следующему; оно также состоит в восстановлении потерянных сюжетов, например, историй, подчёркивающих роль женщин в старых эпических сказаниях. Таким образом, Mezrab использует идеи и движения, которые относятся не только к межкультурной коммуникации, но и к равенству. Эти истории приходят из далёких древних мест, но они резонируют с идеями нашего времени. Mezrab стало местом живого диалога между прошлым и настоящим.

There is a bit of an idealist me when I tell a story. For sure this is true. But I think the wrong approach would be to find stories and then to put my idealism in the stories. What appeals to me is that a lot of these stories already have these ideas. Much more than we would expect. We come from countries—I’m thinking of the Middle East, or maybe when we look at India—where women have an inferior role to men.

What I could do is that I could find these stories of oppression and change them to suit my ideals, but I don’t think the good way of going about it, specially if the stories themselves already have so much empowering stories about women. So, for instance the story of Rostam and Tahmineh. This is a story that as a kid my father would tell me as an example of strength in a woman. […] At the end there are so many examples of strong fierce women. My idealism is more to point that out than to try to invent those details in the story.

It’s very beautiful to see that these strong women exist in these stories, and it’s also in a way, quite gratifying to know that the current regimes, that want to keep women down, are ones who have to change the stories, to fit their narrative.

Во мне есть внутренний идеалист, когда я рассказываю историю. Это определённо так. Но я думаю, что было бы неправильно находить истории и затем вкладывать в них мой идеализм. Меня привлекает то, что во многих из этих историй уже есть эти идеи. Намного больше, чем мы могли бы ожидать. Мы происходим из стран — я думаю о Среднем Востоке, или мы можем взглянуть на Индию — где женщины имеют подчинённую роль по отношению к мужчинам.

Я мог бы находить эти истории притеснений и менять их, чтобы они соответствовали моим идеям, но я не думаю, что это правильно, особенно если среди самих историй уже есть так много воодушевляющих историй о женщинах. Вот, к примеру, история Рустама и Тахмины [анг]. Это история, которую отец рассказывал мне в детстве как пример женской силы. […] В конце концов, есть так много примеров сильных бесстрашных женщин. Мой идеализм скорее состоит в том, чтобы указать на это, а не в том, чтобы придумать такие детали для истории.

Прекрасно видеть, что эти сильные женщины существуют в этих историях, и, в некоторой степени, весьма отрадно знать, что это современным режимам, которые хотят подавлять женщин, нужно менять истории для их соответствия своей политике.

Finally the same thing goes for nationalism, because Iranians, they can be incredibly nationalistic, horribly nationalistic, and if you’re very nationalistic one of your points of pride is this Shahnameh [the epic poem written by the Persian poet Ferdowsi]. Now, the most important heroes of the Shahnameh they were all mixed of Iranian and the blood of the enemy. Almost none of them were “pure blood” Iranians. They all had a grandparent or a mother that was from the so-called “enemy side,” and, in a way it can serve as an antidote, this book, this old collection of stories. That for me is very inspiring.

Наконец, тоже самое и с национализмом, поскольку иранцы могут быть невероятными националистами, ужасными националистами, и если вы один из сильных националистов, то одним из предметов вашей гордости является «Шахнаме» [эпическая поэма, написанная персидским поэтом Фирдоуси]. Но вот что, в самых важных героях «Шахнаме» смешивалась иранская кровь и кровь врага. Почти никто из них не был «чистокровным» иранцем. У всех бабушка, дедушка или мать была с так называемой «стороны врага», и, в некотором виде, эта книга, эта старая коллекция историй, может служить антидотом. Меня это сильно вдохновляет.

Во второй части этого интервью Саханд подробнее говорит о встречах с людьми, культурных смешениях и силе историй — в интернете и реальной жизни.

Начать обсуждение

Авторы, пожалуйста вход в систему »

Правила

  • Пожалуйста, относитесь к другим с уважением. Комментарии, содержащие ненависть, ругательства или оскорбления не будут опубликованы.

Еженедельная рассылка Global Voices по-русски

Подпишитесь на лучшие истории от Global Voices по-русски!
Нет, спасибо