Закрыть

Поддержите нас сегодня — пусть Global Voices остаются сильными!

Наше международное сообщество волонтёров упорно работает каждый день, чтобы рассказать вам о недостаточно освещённых историях по всему миру, но мы не можем делать это без вашей помощи. Поддержите наших редакторов, технологию и правозащитные кампании, сделав пожертвование для Global Voices!

Поддержать нас

Показать все языки? Мы переводим статьи Global Voices, чтобы гражданские медиа со всего мира были доступны каждому.

Узнайте больше о проекте Lingua  »

Как «Тегеранское бюро» Келли Голнуш Никнеджад соединяет Иран и Запад

Niknejad poses for a photo in her London office. Image used by Niknejad with permission.

Никнеджад делает селфи у себя дома в Бостоне перед конференцией. Автор фото: Никнеджад, использовано с разрешения.

Это третья публикация из серии интервью с иранскими журналистами, посвятившими свою профессиональную карьеру разъяснению сложностей и противоречий этой страны для остального мира. Вы можете ознакомиться также и с первой публикацией из этой серии: «Беседа с Гульназ Эсфандиари, связывающей мир англоязычной журналистики с Ираном».

Иранская медиа-предпринимательница Келли Голнуш Никнеджад — основательница «Tehran Bureau», базирующегося на сервере The Guardian успешного новостного агентства, которое освещает Иран и иранскую диаспору. Никнеджад отказалась от карьеры калифорнийского адвоката ради своей страсти к журналистике. Говоря о начале своего пути в этой области, она упоминает возбуждение «грязного» пресс-зала над аккуратными залами судебных заседаний. Затем она поступила в школу журналистики при Колумбийском университете, где впервые ей и пришла идея запустить новостную платформу, посвящённую родной стране — Ирану.

Никнеджад рассказывает, как начинавшееся в качестве маленького блога в гостиной её родителей Tehran Bureau «поднялось до небес» с «зелёным движением» и как она закрепила за своим проектом статус одного из ведущих источников репортажей, дающего «динамический» взгляд на культуру, политику и народ Ирана.

Global Voices (GV): Что вдохновило вас на создание Tehran Bureau?

Kelly Golnoush Niknejad (KGN): My muse: Iran, and certainly the difficulties of reporting from there.

Келли Голнуш Никнеджад (КГН): Моя муза: Иран, и, определённо, сложности освещения событий оттуда.

GV: Tehran Bureau появился и существовал до «зелёного движения» 2009 года. Но как ваша платформа отреагировала на массовый интерес и внимание к Ирану в тот период?

KGN: We were on top of it. We led a lot of the post-election coverage, earning a “must read” status from The New York Times. Foreign Policy credited us with making the internet respectable.

КГН: Мы были на вершине. Мы серьёзно освещали пост-выборную ситуацию, получив статус «читать обязательно» от The New York Times [анг]. В Foreign Policy писали, что мы придали интернету респектабельность.

Must Read from NYT

В сентябре 2009 года Tehran Bureau был особо рекомендован к чтению New York Times.

GV: Какие уроки были получены в то время?

KGN: I had theories about why reporting from Iran was fraught with bias and inaccuracies. During the election, my ideas were put to the test. I think we passed with flying colors. I learned to trust myself even more than I already did. My idea for Tehran Bureau though came about at a time of relative freedom under President Khatami. I’m proud it worked under more difficult circumstances. But it’s when Iran seems relatively more open that I think a vehicle like this is needed. With Ahmadinejad, you knew what you were getting. Everybody did. With savvier people running the government, I’m not so sure.

КГН: У меня были теории о том, почему репортажи из Ирана были чреваты предвзятостью и неточностями. Во время выборов мои идеи подверглись проверке. Я думаю, мы прошли её с честью. Я научилась доверять себе даже больше, чем раньше. Моя идея о Tehran Bureau, однако, появилась во время относительной свободы при президенте Хатами. Я горжусь тем, что она сработала при более сложных обстоятельствах. Но я думаю, что подобный проводник нужен, когда Иран выглядит относительно более открытым. При Ахмадинежаде вы знали, что вы получали. Все знали. Я не так уверена, когда в правительстве находятся люди посообразительнее.

GV: Как вы отреагировали на заключения о том, что в Иране происходила «Twitter-революция», учитывая, что вы сами были связаны с этой «революцией», описывая её из-за границы?

KGN: Most of our reporters were in Iran. I was tweeting their reporting from Boston. They were gathering the information and I was putting it out from a safe place. Those who tried to judge the merits of a “Twitter Revolution” by counting the number of tweets coming directly from an Iranian IP address missed the forest for the trees. Twitter is a social networking tool stripped down to its most fundamental. Without it, news of the protests may not have traveled so widely. Yes, post-election reports erupted on YouTube and other channels, but they became public when they made their way to that narrow intersection between the personal sphere and the public one. It’s where the news and videos found a wider audience than our Facebook friends and those we reached through our email address book. It was on Twitter where some in the media already had a listening post. It may be common now, but it wasn’t then.

I had to take to Twitter once our website was taken down by a powerful denial of service attack. Our site was very popular but not as much as it was on Twitter. Tehran Bureau’s Twitter reporting on the elections and the aftermath was cobbled into narratives on the New York Times’ Lede blog and Andrew Sullivan’s The Dish. Our Twitter feed, @TehranBureau, went from a few hundred followers to 19,000 in two days. It felt like a revolution to me.

КГН: Большинство наших репортёров были в Иране. Я писала в Twitter то, что они сообщали, из Бостона. Они собирали информацию и я публиковала её из безопасного места. Те, кто пытались судить о заслугах «Twitter-революции», считая количество твитов, исходящих прямо от иранских IP-адресов, не увидели леса за деревьями. Twitter — это социальная сеть в самой фундаментальной форме. Без него новости о протестах могли бы не распространиться так широко. Да, сообщения о послевыборной ситуации появлялись на YouTube и других каналах, но они дошли до общественности, когда прошли путь к тонкому пересечению между сферами личной и общественной. Тогда новости и видео нашли большую аудиторию, чем наши друзья в Facebook и те, с кем мы связались через адресную книгу электронной почты. Это произошло в Twitter, к которому некоторые СМИ уже прислушивались. Сейчас это, быть может, обычно, но так не было тогда.

Мне пришлось обратиться к Twitter, когда наш сайт был выведен из строя мощной DoS-атакой. Наш сайт был очень популярен, но к популярности в Twitter это и близко не стояло. Освещение Tehran Bureau в Twitter выборов и последующих событий стало частью повествования в блоге New York Times Lede и The Dish Эндрю Салливана. Наш Twitter-аккаунт @TehranBureau за два дня прошёл от несколько сотен фолловеров до 19 000. Для меня это было революцией.

GV: Влияние новых медиа значительно изменило потоки информации в, внутри и из Ирана. Если западная аудитория посмотрит в правильное место, она сможет найти аутентичные иранские голоса, и ваш сайт — одно из этих мест. Как Tehran Bureau управляет этой сетью иранских журналистов?

KGN: With great difficulty. You have to be a journalist, but a psychiatrist, professor, and mind reader as well. You have to be a diplomat to negotiate the wide gulf between Iranian culture and the West. It requires a lot of patience. It’s a 24/7 job. Forget weekends. The start of the week in Iran is Saturday, just when you want to wind down for a couple of days. Any attempted vacation backfires. Big news always breaks when you’re on a long transatlantic flight with no internet access.

КГН: С большим трудом. Нужно быть журналистом, но также и психиатром, профессором и телепатом. Нужно быть дипломатом для преодоления широкой пропасти между иранской культурой и Западом. Это требует большого терпения. Это работа в формате 24/7. Забудьте о выходных. В Иране неделя начинается в субботу, как раз когда вам хочется расслабиться на пару дней. Любая попытка отпуска приносит неприятные последствия. Важные новости всегда приходят, когда вы находитесь на борту трансатлантического самолёта без доступа к интернету.

GV: Как бы вы сравнили журналистские стандарты персоязычных СМИ, со стандартами, обычными для Северной Америки и Европы?

KGN: It’s very different, liking comparing apples and oranges, or something more dissimilar. In the absence of political parties in Iran, the media serves as a tool for different political groups within the establishment. There are incredibly courageous journalists working within that system. But their methods are very different. They have to be. In the West, we value clear writing and transparency. In Iran, they often have to be opaque to keep themselves out of trouble. That’s not even the tip of the iceberg. Idealistically speaking, I don’t think you can have journalism without freedom of the press.

КГН: Это очень сложно, как сравнивать яблоки и апельсины, или что-то ещё более непохожее. В отсутствии в Иране политических партий СМИ служат инструментами для разных политических групп в истеблишменте. Есть невероятно смелые журналисты, работающие в этой системе. Но у них совсем другие методы. Так и должно быть. На Западе мы ценим ясность письма и прозрачность. В Иране нам часто нужно писать смутно, чтобы не попасть в неприятности. Это даже не верхушка айсберга. С идеалистической точки зрения, я не думаю, что журналистика возможна без свободы прессы.

GV: Вы назвали своих корреспондентов не «гражданскими журналистами», но профессиональными журналистами под прикрытием. Это значит, что вы их учите?

KGN: Yes, absolutely. It’s a complicated process. This is a constant battle. I don’t think you can learn to be a journalist from a weekend seminar or by ticking off a series of multiple-choice answers. I’m interested in training that is challenging and ongoing, even as you progress. And that’s what we try to do.

КГН: Да, абсолютно. Это сложный процесс. Это постоянная битва. Я не думаю, что можно научиться быть журналистом, пройдя недельный семинар или поставив галочку в серии вопросов на множественный выбор. Я заинтересована в таком обучении, которое ставит сложные задачи и не прекращается, также как и ваш прогресс. И именно это мы пытаемся делать.

GV: Вы решили не возвращаться в Иран? И если да, когда произошёл тот переломный момент?

KGN: There are moments when I love the idea of being there, but it passes. I’ve never thought of going back. I had a very difficult experience living there during the revolution and in the eighties. Iran has changed dramatically, especially for people who like to have plastic surgery and drive fast cars. But for people like me, things haven’t changed. Whether you’re covering Iran from Qatar, Dubai, or Tehran, the Middle East and journalism don’t go together well.

КГН: Бывают моменты, когда мне нравится идея быть там, но это проходит. Я никогда не думала о возвращении. У меня был очень трудный опыт жизни там во время революции и в восьмидесятых. Иран серьёзно изменился, особенно для людей, которым нравится ходить к пластическому хирургу и водить быстрые машины. Но для людей, как я, вещи никогда не менялись. Пишете ли вы об Иране из Катара, Дубай или Тегерана, Ближний Восток и журналистика плохо совместимы между собой.

GV: Есть ли какое-либо заблуждение об Иране, которое вам приходится часто развеивать или объяснять неиранцам?

KGN: No one thing in particular. I think many Americans see the Middle East as one homogeneous whole. They often hear about something that happened in Saudi Arabia and think it also takes place in the UAE or Iran. Or they may think ISIS practices extend to other Muslims.

When it comes to Iran, I often find myself having to go all the way back to 1979, then explaining the transformations that took place decade-by-decade, just to make sense of the present. It’s sometimes even hard for Iranians themselves to believe what goes on in Iran, let alone non-Iranians. This explains why it’s vital to cover Iran from the “bottom up,” chronicling the lives of ordinary people. Covering a country by reporting on the pronouncements of the ruling elite is probably the least interesting or informative kind of journalism. That’s why even very sophisticated people who follow the news on Iran have no idea what goes on there. Of course if they followed Tehran Bureau though, they would get a very dynamic view.

КГН: Ничего в особенности. Я думаю, многим американцам Ближний Восток кажется одним однородным целым. Они зачастую слышат о чём-то, что случилось в Саудовской Аравии, и думают, что это также происходит в ОАЭ или Иране. Или они могут думать, что методы ISIS практикуются другими мусульманами.

Когда дело доходит до Ирана, я часто ловлю себя на том, что должна проделать весь путь обратно до 1979 года, объясняя изменения, происходившие десятилетия за десятилетиями, просто чтобы понять настоящее. Иногда даже самим иранцам трудно поверить в то, что происходит в стране, не говоря уже об неиранцах. Это объясняет, почему необходимо освещать Иран «снизу вверх», ведя хронику жизни простых людей. Освещать страну, рассказывая о заявлениях правящей элиты, —  это, возможно, наименее интересный или информативный вариант журналистики. Вот почему даже очень опытные люди, которые следят за новостями об Иране, не имеют ни малейшего понятия о том, что там происходит. Хотя, конечно, если бы они следили за Tehran Bureau, они бы получили очень динамический взгляд.

GV: Вы начинали адвокатом, но вы всегда были связаны со СМИ. Не могли бы вы рассказать мне немного о вашей истории и продвижении в этой области?

KGN: I started my professional life as an attorney. Even though I passed the California bar on my first try, to everyone’s horror, I moved to Paris and was trying to write a novel instead of making a lot of money practicing law. I decided to take what I thought would be a light part-time job as a news reporter to make ends meet. I was covering criminal courts — murder trials and the like — for a news agency headquartered in Los Angeles. I got the job because of my legal background. When I went to the downtown courthouse in San Diego for my interview, I remember the excitement I felt by the sight of the “Press Room” sign over the door. Obviously there was something wrong with me. I’d been to that building many times as a law clerk and even a lawyer. But I got a lot more excited by being in that messy press room among journalists. It was marvelous. Love at first sight. I’ve been feeding off that adrenaline rush for a long time.

КГН: Я начала мою профессиональную жизнь как адвокат. Даже хотя я прошла калифорнийский экзамен с первой попытки, ко всеобщему ужасу, вместо того чтобы получать много денег от юридической практики, я переехала в Париж и попыталась написать роман. Чтобы сводить концы с концами, я решила заняться, как я думала, лёгкой работой с неполной занятостью в качестве новостного репортёра. Я освещала уголовные суды — процессы по убийствами и всё такое — для новостного агенства со штаб-квартирой в Лос-Анджелесе. Я помню волнение, которое, когда я отправилась в здание городского суда в Сан-Диего для моего интервью, я почувствовала при виде таблички «Пресса» на двери. Очевидно, со мной было что-то не так. Я была в этом здании так много раз как судебный клерк и даже как адвокат. Но я намного более была взволнована нахождением в грязном пресс-зале среди журналистов. Это было изумительно. Любовь с первого взгляда. Я долгое время подпитывалась этим приливом адреналина.

GV: Вы объяснили, что ваш проект начинался как блог в гостиной ваших родителей, затем перерос в проект PBS, а теперь он базируется на одной из самых уважаемых журналистских платформ. Можете рассказать мне немного об этой эволюции?

KGN: I got the idea to start Tehran Bureau in journalism school. I couldn’t get any funding to launch it, so I went at it alone and empty handed. That’s where my parents’ living room comes in. Within the first week of its launch, our reporting was cited by ABC News and BBC World Service in English. A syndication agency picked up Tehran Bureau and started putting out our stories alongside Le Monde diplomatique’s and other well established news sources. The first client to purchase one of our syndicated stories was The New York Times. It was a great victory.

Then the election happened and Tehran Bureau shot into the stratosphere. Just about everyone turned to us for coverage. I ended up on the front page of the Boston Globe, profiled across the country by the Associated Press and NPR. The media blitz got the attention of a lot of people, including the wonderful people I had worked with at PBS Frontline on “Showdown with Iran”. They read or heard one of these stories and got in touch. Like everyone else, they thought Tehran Bureau was loaded. They thought I had managed this with a lot of funding. They offered to help. Entering a partnership with Frontline was like winning the journalism lottery. They deeply care about investigative journalism. I had the fortune of having Frontline serve as our incubator. While there, we won several awards and got a lot of recognition for our work. London though is much closer to the Iran story than Boston. The Guardian seemed like the most dynamic place to be. Emily Bell of the Tow Center at Columbia Journalism School introduced me to Alan Rusbridger, the editor-in-chief, and things proceeded from there.

КГН: Идея начать Tehran Bureau пришла ко мне в школе журналистики. Я не смогла получить финансирования для запуска, так что я начала работу одна и с пустыми руками. Вот где возникает гостиная моих родителей. За первую неделю после запуска наши репортажи процитировали ABC News и BBC World Service на английском. Агентство по синдикации подобрало Tehran Bureau и начало распространять наши статьи вместе с дипломатическими статьями Le Monde diplomatique и другими хорошо известными новостными источниками. Первым клиентом, купившим одну из распространяемых по такой схеме статей, оказалась The New York Times. Это была большая победа.

Затем произошли выборы, и Tehran Bureau поднялось до небес. Почти все обратились к нам за освещением событий. Я оказалась на главной странице Boston Globe, по всей стране обо мне рассказали Associated Press и NPR. Медиа-блиц привлёк внимание многих, включая замечательных людей, с которыми я работала в PBS Frontline над «Showdown with Iran» [анг]. Они прочитали или услышали одну из этих историй и связались [со мной]. Как и все остальные, они думали, что Tehran Bureau было при деньгах. Они думали, я сделала это при большом финансировании. Они предложили помощь. Вступление в партнёрство с Frontline было чем-то вроде выигрыша журналистской лотереи. Они глубоко заботятся о расследовательской журналистике. Мне повезло, что Frontline стал нашим инкубатором. Находясь там, мы выиграли несколько наград и получили признание за нашу работу. При этом Лондон намного ближе к иранской истории, чем Бостон. The Guardian мне казалась самым динамичным местом, где можно быть. Эмили Белл из Tow Center в школе журналистики при Колумбийском университете представила меня Алану Расбриджеру, главному редактору, и оттуда всё пошло дальше.

GV: Меня продолжает впечатлять сила здравого смысла иранцев в различных предприятиях, включая СМИ. Я считаю вас успешным инноватором в иранских СМИ вне страны. Видите ли вы вообще себя как медиа-предпринимателя?

KGN: I was the inaugural recipient of the Innovator Award from Columbia Journalism School, for “inspiring, creating, developing, or implementing new ideas that further the cause of journalism.” I’d never thought of myself that way. I was just doing what made sense, what needed doing. So I guess I became one by necessity. Journalists I highly respect have often told me that not just with respect to Iran, but in the realm of single subject reporting and new media, Tehran Bureau has been a pioneer and trendsetter. In my more ambitious moments I like to believe it because I have a lot more ideas.

КГН: Я была первым получателем премии за инноваторство от школы журналистики при Колумбийском университете за «вдохновление, создание, разработку или применение новых идей, которые способствуют делу журналистики». Я никогда не думала о себе в этом ключе. Я просто делала то, что было осмысленным, что нужно было делать. Так что, я думаю, я стала им по необходимости. Мне часто говорили журналисты, которых я высоко уважаю, что не только по уважению к Ирану, но и в области освещения одного предмета и новых медиа Tehran Bureau было пионером и законодателем мод. В мои амбициозные моменты мне нравится верить этому, потому что у меня есть много больше идей.

GV: Есть ли одна конкретная история от Tehran Bureau, которая вам кажется вашей любимой или наиболее значимой?

KGN: That’s like asking which child is your favorite.

КГН: Всё равно, что спросить, какого ребёнка я люблю больше.

Начать обсуждение

Авторы, пожалуйста вход в систему »

Правила

  • Пожалуйста, относитесь к другим с уважением. Комментарии, содержащие ненависть, ругательства или оскорбления не будут опубликованы.

Еженедельная рассылка Global Voices по-русски

Подпишитесь на лучшие истории от Global Voices по-русски!
Нет, спасибо